Пропащая

      Холодный пот, липкой сетью опутывая кожу, вынуждал вынырнуть из пучин сна. Паника накатывала волнами, эхом отдаваясь дрожью по всему телу, руки ощущались бесполезными придатками, ноги, скованные судорогой, еле двигались, желудок скрутило от тошноты, и девушка подтянула к груди колени, сворачиваясь эмбрионом в попытке найти безопасность. Мерзкие воспоминания терзали череп изнутри, заставляя её мучить себя, перебарывая тело. Острые белоснежные зубы больно впились в нежную кожу над коленкой, и боль наконец вернула её в реальность.       — И от чего же тебе тревожно, дорогая? — спросила она у себя, погладив по макушке саму себя, как раньше, когда никого, кроме неё самой, не было рядом и приходилось один на один сражаться с чудищем под угрожающим именем Реальность. «Панси» прекрасно понимала, что если не обличит тревожность в страх, то её может накрыть так, что потом несколько дней она будет не способна подняться с кровати. В груди зияла огромная необъяснимая дыра из подавленности, страха и всепоглощающей паники. Она — карликовая планета, попавшая в гравитационное поле чёрной дыры, нервно ждущая своего бесславного трагичного конца.       Задеревеневшей рукой девушка накрыла себя с головой одеялом. Духота и тепло путали сознание, но так она словно снова была в безопасности, в карманной вселенной, созданной для неё одной.       Плохие мысли, подобно паукам, плели паутину из воспоминаний о сне, которые, как она не пыталась, воспалённый уставший мозг не мог сложить в единую картину. Нужно было вспомнить проклятый сон, парализовавший её тело и разум своим ядом.       Пальцы нервными крючками цеплялись за локти, пытаясь нащупать каждый изгиб кости в суставе, с болью сжимая их так, что мышцы сводило от напряжения. Она прикрыла глаза, и чёрная дыра поглотила её полностью.       «Вспоминай, чёрт возьми!» — приказала себе лже-Паркинсон и принялась с упорством садиста терзать свой болезный разум.       — И кого ты пытаешься обмануть, дорогая? — услышала она до опасности ласковый голос матери. Такой приторно сладкий, что скулы сводило, совсем как в редкие моменты из детства, когда та пыталась договориться с собственной совестью после очередной сессии измывательств. От голоса стало ещё хуже, он утягивал за собой в глубины детства, туда, где и воспоминаний-то не осталось из-за того, что все они были слишком травмирующими настолько, что легче было забыть. — Ты никому не нужна была здесь, думаешь, что-то изменится там? Единственный человек, которому было не всё равно, уже давно мёртв. — Девушка сидела на своей детской кровати, а рядом стояла мать, она обнимала её, обхватив голову Катерины руками. — И в этом виновата ты.       — Это не правда, — она попыталась отстраниться от удушающих объятий, но мать держала её мёртвой хваткой. Тугой запах парфюма не давал ей сделать и вдоха.       — Конечно правда, — мать ласково провела рукой по её лицу. — Ты всегда была недостаточно хороша. Я смотрю на тебя и не верю, что ты можешь быть плоть от моей плоти, не могло моё чрево породить тебя, — её голос сделался ещё более мягким, — отвратительное создание. Ни ума, ни красоты, ни таланта. Одни сплошные недостатки. Характер — сочетание всех худших качеств нашей семьи. Зря тебя отец жалел в детстве, надо было чаще силу применять, может, что-то толковое и вышло бы.       — Ты ошибаешься! Ни один ребенок не заслужил подобного отношения! Детей бить нельзя!— беспомощно возразила Катерина.       — Таких, как ты, не бить нельзя. Мелкая тварь, — мать наклонилась к ней и поцеловала в лоб.       — Уйди!.. — Тебя не существует. Это всё не реально.       — Я гораздо реальнее, чем вся твоя новая жизнь. Ты не способна ничего исправить. Потому что ты такая есть. Бедовая.       — Я не бедовая, — по холке скатилась капля холодного пота.       — Пропащая.       — Я не пропащая.       — Твоя жизнь не станет лучше. Дальше будет только хуже.       — Не будет.       Она распахнула глаза. Да, именно здесь сон и закончился. «Панси» просто заставила себя проснуться.       Её беспокоила жизнь, что осталась там, и страшило неопределённое будущее. Казалось бы, вот она там, уже мертва и ничего сделать не может. Но именно чувство потерянного контроля отзывалось самым сильным страхом в сердце. Там остались проблемы, которые теперь будут решать её родственники. Пусть они это и заслужили, проклятое чувство вины накрывало её с головой.       — Катись оно всё к чертям, — пробормотала она и вскочила с кровати. — Я ни в чём не виновата. Я не властна над этой ситуацией. Я не способна даже узнать, что там у них. Я всю жизнь решала их чёртовы проблемы, теперь пусть решат мои.       Она очень быстро наворачивала круги по комнате. Физическая активность и рационализация тревожности вернули ей ощущение тела и реальности.       — Я знаю будущее, я могу его изменить, я могу избежать худших вариантов. Я не потеряла контроль. Я всё ещё владею собой. Я могу подготовиться к худшему. Я могу просчитать ходы наперёд и выиграть партию. Всё под контролем, — ей наконец удалось успокоиться.       Прилив адреналина не дал бы ей уснуть в любом случае, поэтому она решила прогуляться по дому.       Вечером всё происходило в каком-то сумбуре, ей снова пришлось вспоминать дерево и защищать своё яблоко перед семейным доктором, снова пришлось отвечать на тупые вопросы, снова пришлось врать. А врать «Панси» ненавидела. Прошлая жизнь была наполнена ложью и манипуляциями. С другой стороны, жизнь в подобной атмосфере помогла ей подготовиться к будущему. «Если не умеешь доверять близким, то потом не пострадаешь от предательства остальных», — успокаивала она себя тогда.       Не зря её девизом по жизни было: «На лучшее не настроился — вот и не расстроился». И тем не менее. Врать она терпеть не могла. Тем более мистер Паркинсон выглядел приятным человеком. Он, очевидно, любил дочь, пусть и уделял ей маловато внимания и, судя по всему, крайне болезненно воспринял попытку суицида своего ребенка. Ей было совестно, что она заняла место, которое было ей не положено. Она ощущала стыд перед отцом Панси, девушка понимала, что недостойна ничего из того, что принадлежало ей сейчас. Да и мистер Паркинсон этого всего, очевидно, не заслужил. Ей, откровенно, было его жаль Это была очередная сделка с совестью ради спасения собственного зада.       Дом за пределами её комнаты будто дышал и обладал собственным интеллектом. Звуки беснующегося ветра, который задувал в мелкие отверстия в деревянном сайдинге викторианской эпохи, заполняли пространства почти мистической мелодикой. В застенке копошились крысы, и термиты проедали старые доски паркета — темнота делала всё это более ощутимым, словно делая громче каждый шорох. Впервые пройдя по этим коридорам, она подумала, что дом выглядит огромным монструозным замком Хаула — сейчас же он ей больше напоминал большую урчащую кошку, которая послушно ластится под руками ветра. Магия пронизывала каждую половицу, была в каждой пылинке, и ощущать это физически казалось чем-то нереальным. Девушка осторожно провела пальцами по стене, и она отозвался ей протяжным скрипом, на кончиках пальцев покалывало волшебство, и отнимать руку от кружевных викторианских обоев просто не хотелось.       «Панси» спустилась по запасной лестнице вниз, трогая небольшие комоды и тумбочки, вазы и картины в коридоре и на лестнице, это казалось таким естественным, что девочка даже не заметила, как кончики пальцев покрыла сероватая пудра. На первом этаже она сразу же наткнулась на кухню. Тонкая полоска света, разрезавшая темноту, подсказывала «Панси», что там кто-то находился. Наверное, домовики трудятся, не покладая рук, не имея возможности отдохнуть даже ночью. Она осторожно отворила дверь, стараясь не дышать, будто это может нарушить спокойствие находящихся внутри, и с удивлением обнаружила там мистера Паркинсона. Мужчина смотрелся мрачной версией себя, которым его впервые увидела «Панси», он сидел, понуро смотря в одну точку и медленно размешивая что-то в кружке. Паркинсон резко дёрнулся, когда увидел «дочь», и попытался выдавить натянутую улыбку.       — Не спится, змейка? — Девочке на секунду показалось, что она заметила стоявшие в его глазах слёзы. Проявление эмоций других людей всегда выбивало её из колеи, она не была эмпатичной, но точно знала, как поступать должно.       — Не спится, — подтвердила она, неловко подходя ближе. Ей бы приготовить мистеру Паркинсону какао, следуя заветам Шелдона Купера, но общество ненастоящего отца заставило её острее почувствовать то, что здесь она чужая.       — Садись, — предложил он. — Хочешь какао? — видимо, мудрое правило про то, что если человеку плохо, ему нужно приготовить какао, распространяется больше, чем на один мир.       — Не отказалась бы от кофе, если честно, — она чуть потёрла глаз кулаком, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Паркинсон странно кивнул ей. — Чёрный, без сахара, пожалуйста, — сделала заказ «Панси», потирая переносицу. К её удивлению, мистер Паркинсон сам встал, взял турку и начал варить напиток, не используя магию, хотя что-то странное, чуть уловимое завораживающее было в его действиях.       — Покрепче? — он отрывает сконцентрированный взгляд от своего варева, и «Панси» понимает, что он пытается не смотреть на неё, как будто избегая напоминания о чём-то страшном.       — Да, пожалуйста, — неловко. Это поганое молчание действовало на неё удушающе, привыкшая к постоянной пассивной агрессии в своём реальном доме, она пытается мысленно пересчитать моменты, где просчиталась.       Мистер Паркинсон поставил крохотную кофейную кружку перед ней и сел напротив. На его лице читалась твёрдость и уверенность, казалось, пока варился кофе, он принял какое-то невероятно сложное решение и теперь собирался его озвучить, но накрутившая себя девочка не ожидала ничего хорошего.       «Панси» всегда легко считывала эмоции окружающих, пусть чаще всего сама их испытывать и не могла, а если и чувствовала что-то, то распознать это было той ещё головоломкой, но лица, движения, слова, микровыражения были лучшими помощниками в этом. Когда растёшь в семье, где всё зависит от настроения одного лишь её члена, учишься быть восприимчивым к любым дуновениям ветра и обращаешь внимание на каждую мелочь. Гиперконтроль над собой и окружающей обстановкой всегда приносил ей чувство безопасности.       — Я хотел сказать, что тебе не стоит чувствовать себя виноватой, — внезапно говорит он, и эти слова снова нагоняют панику. Его измученный бессонницей взгляд впился в лицо Панси. — Сейчас ты дома. Я рано потерял любимую жену и теперь вот дочь, — он запнулся, — я был плохим мужем и отцом. Теперь я это понимаю. Я думаю, ты мой шанс на искупление. — Руки «Панси» пробила мелкая дрожь. «Он всё знает», — мелькнуло в голове. — Ты не обязана принимать меня вот так сразу, мне тоже предстоит ещё с многим смириться, — продолжил он, накрывая одной рукой руку девушки, от чего стало дискомфортно. — Просто знай. Отныне ты — моя дочь. Я не дам тебя в обиду. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. У меня есть только ты, и я не хочу тебя потерять. Поэтому просто дай мне шанс.       Чувство тошноты, накатившее после кошмара и слегка отпустившее её, вернулось, волной накрывая, с новой силой сковывая её цепями. Он, кажется, понял всё… И даже так хочет быть ей отцом? Это звучало как что-то невероятное, нереальное, невозможное. Нет, он точно не мог всё понять, возможно, часть, или думает, что всё, но нет, они оба ещё не знакомы, он не знает, с кем связался и кому даёт обещания, а знал бы — точно не стал бы так просто связывать себя с ней, потому что она — не тот человек, которого он ожидает увидеть на месте дочери.       — Я попробую поспать, — устало говорит Паркинсон, его вторая рука опустилась ей на голову, взъерошивая волосы Панси. От такого простого проявления привязанности девочка вздрагивает и испуганно смотрит на хозяина этого дома. Всего секунду они смотрят друг другу в глаза, и Панси видит в них удивление и страх, наверное, от того, что Паркинсон думает, что он совершил ошибку. Вероятно, и совершил. Он убирает руку чуть резче, чем того требуется, и «Панси» делает себе пометку, что доверять этому отцу пока точно не стоит. Он направился к выходу из кухни. — И ты не засиживайся, — он коснулся резной деревянной ручки, тонкими пальцами неуверенно обхватывая её, но он замирает, словно выпадая из реальности, он говорит через плечо, даже не оборачиваясь, будто страшась посмотреть на неё: — Доктор Фирст к нам больше не придёт, никогда. Завтра устроим вылазку на Косую аллею, а в понедельник займёмся пробелами в твоём образовании.       И он ушёл. Ушёл, оставив девочку наедине с её мыслями, роившимися огромными спутанными клубками у неё в голове. Видимо, врач всё-таки лучший легилимент, чем мадам Помфри, он понял всё сразу, и теперь её жизнь вновь зависела только от милости кого-то другого. Перспектива так себе. «Панси» не помнила точно, был ли Паркинсон Пожирателем. Отчего-то ей казалось, что нет, но близость его дочери к Малфою наводила на мысли, что взгляды с Тёмным Лордом он всё же разделял. Если это действительно так, то перспектив на спокойную и счастливую жизнь не много. Так ещё и Слизерин, на котором она училась, сулил только гнетущую атмосферу и, вероятно, травлю. Внутри закручивалась пружина из беспокойства, паники и страха. Ей хотелось плакать, но она не способна была выдавить ни одной слезинки. Взгляд расфокусировался, и Панси издала непроизвольный всхлип. Но слёзы так и не потекли. Она обхватила себя руками, поглаживая по бокам.       — Всё будет хорошо, точно будет, а если не будет, всегда можно просто помереть, — приговаривала она тихо. Девочка пыталась осознать слова Паркинсона. Вроде бы он говорил, что готов её принять, вроде бы даже сказал, что они семья. Кровь в ушах заглушала разум, но слабый его голос пробивался через стену паники. Он ведь точно сказал, что они семья. Значит, сейчас, по крайней мере, всё хорошо, а все проблемы она оставит для будущей себя. Это небольшое осознание принесло ей слабое, но облегчение, хотя бы на короткий срок. Быть может, ей всё это привиделось, или завтра мистер Паркинсон передумает и решит выгнать её из дома. Она бы этому не удивилась, она вообще мало удивлялась плохому — только хорошему.       Сейчас главное было успокоить бушующий океан тревоги в её разуме. Её тело ощущалось тяжелее, накатила волна усталости. Взяв чашку с нетронутым кофе, она поднялась в комнату Панси. Нет, теперь это её комната. Пора принять, что та Панси выбрала умереть от неразделённой любви. А ей придётся жить.       Пока она засыпала, в памяти возникло последнее воспоминание из прошлой жизни.       — Никого ты не обманешь больше, — пропела цыганка, вцепившись в её руку. — И в магию поверишь, и в любовь, и в судьбу!       Екатерина брезгливо отдёрнула руку, но старая цыганка была проворнее.       — Не торопись убегать, золотко, — цыганка расплылась в недоброй улыбке, и во рту у неё сверкнул золотой зубец. — Ты так хочешь умереть, но смерть не увидит тебя, даже если подойдёт вплотную, — она коснулась второй рукой лба Катерины. — Вот тебе моё проклятие, деточка. Хитри, не хитри, а снять его не выйдет, будешь жить.       — Что за бред вы несёте? — она ощущала, как по спине скатываются капли холодного пота. Резко выдернув-таки руку, она, по привычке не оглядываясь по сторонам, вышла на проезжую часть. Не стоило ей лезть в этот бизнес и притворяться гадалкой, теперь кто знает, что эта сумасшедшая может сделать?.. Найдёт её дом, основное место работы, родственников. Начнёт всех терроризировать. Всё-таки враньё никогда не возвращалось ей чем-то хорошим.       Из этих мыслей её вырвал звук клаксона, она повернула голову и увидела автомобиль. «Хоть бы насмерть», — подумала девушка. А затем последовал глухой звук удара. Мир вокруг стал ускользать из-под ног, лишь только цыганка стояла константой в пространстве и времени и улыбалась жуткой сверкающей золотом улыбкой:       — Хитри, не хитри, во всё поверишь, — сказала она и растворилась.