nobody’s son, nobody’s daughter

      Саша не едет ни к какой Алисе. С этой избалованной дочкой банкира Шнейдерова он планирует расстаться в ближайшие несколько дней — вместе им скучно до невозможности. Она неплохая, но плоская. Красивая, но… На ум приходят строчки из Элджея, и Воропаев усмехается, выжимая максимально допустимую скорость из своего авто.       Он мог бы остаться в кабинете Андрея и вместе со всеми ломать голову над тем, как сократить их расходы, но почему-то захотел оттуда убраться.       Да нет. Не почему-то. Просто понял, что новая помощница Виноградовой — та самая Катя из сибирского Мухосранска, о чьём существовании он уже забыл, а теперь, конечно, вспомнил. Не то чтобы ему было до неё дело — раздражало, что отныне в Москве живёт человек, знакомый с ним настоящим. Тогда, в декабре, он общался с ней как с соседкой по купе, которую больше никогда не увидит. А номер телефона взял из вежливости и, что уж скрывать, жалости к этой одинокой девушке, только-только попрощавшейся с затяжной депрессией.       Она смотрела на него как на киногероя — ощущение это осталось в памяти и вот всплыло. Столичные охотницы за кредитками и криптокошельками полосовали по их троице — Воропаев, Жданов, Малиновский — совсем другими взглядами. Полными надежды и преувеличенной похоти. Рабскими и хищными одновременно. Несмотря на рост феминистских настроений, ряды желающих стать содержанками не редели.       А тут вдруг Катя — простая как три рубля. То и дело косилась на него уязвлённо, с вызовом. Он сделал вид, что не узнал. Кажется, получилось — и слава богу.       — Ой, блядь… — говорит он сам себе. — И чё я так заметался?       Да потому что никому не положено знать Александра Воропаева таким, какой он есть на самом деле. Сидеть с ним по-свойски на жуткой кухоньке, распивать коньяк и есть один на двоих пирог. Не вписывается он в эту картинку. Таким он бывает разве что с лучшими друзьями — и то не факт. Их дружба — в первую очередь совпадение графиков и статусов, как доходчиво объяснил Камиль Ларин в одном из фильмов «Квартета И». И друг перед другом они тоже притворяются. Нет, конечно, они и правда близкие люди. Всегда друг за друга порвут, без вопросов. Но к тридцати одному трое однокурсников, знакомых с детства, слишком отдалились от себя прежних. Превратились из людей в персонажей. Деловых изданий, светской хроники и ютьюб-интервью. Чего угодно — только не собственных жизней.       Из этих невесёлых мыслей, наверняка связанных с приближением его дня рождения, Сашу вырывает жужжание айфона.       — Да, Малина.       — Ты с Андрюхой?       — Нет, свалил. Нужно встретиться с Алисой, — снова врёт он.       — Жаль, хотел попросить прикрыть меня перед боссом, — вздыхает Рома.       — Ты-то сам где?       — Да как тебе сказать…       Саше от его интонации становится необъяснимо неприятно. Он сбрасывает скорость, чтобы ненароком не въехать в представительный зад графитного «Порше» перед ним.       — Желательно как есть.       — Я с Никой. Мы сейчас к врачу пойдём.       — Понятно.       — Осуждаешь?       — Нет, — лжёт Саша. — Слушай, Ромыч, мне тут Шнейдеров звонит, сам понимаешь, не ответить не вариант…       — Да, конечно, — как-то тускло отвечает Рома. — До завтра тогда.       — До завтра. Привет Никусе.       Саша переводит айфон в авиарежим и снова задумывается. Снова о своих эмоциональных реакциях.       С Никой Леоновой все трое были знакомы с детства. Она была его одноклассницей, с которой они отучились в школе на Новинском бульваре — что называется, от звонка до звонка. Андрей и Рома ходили в гимназию, расположенную в одном из арбатских переулков, так что необщительному Саше быстро стало одиноко в классе, полном незнакомых детей. Он завидовал друзьям и просил родителей перевести его на Арбат, но они были непреклонны. Отец тогда как раз работал в американском посольстве и хотел, чтобы дети были поблизости. Они и были — чтобы добраться от посольства до школы, нужно было просто перейти Садовое кольцо. Отца это устраивало.       А вот Сашу — нет. Пока пустующее место рядом с ним не заняла Ника — как выяснилось, на все десять лет. Они здорово подружились, причём так искренне и сердечно, что никогда не питали иллюзий о романтических чувствах друг к другу — даже когда стали подростками. Саша, конечно, познакомил её с друзьями. И Ника влюбилась в Ромку.       Малиновский, к его чести, не давал ей поводов для надежды. До поры-до времени. Год назад, устав от парада бесконечно сменяющихся девиц, Рома неожиданно для всех начал отношения с Никой. Саше это не понравилось, но он держал своё мнение при себе.       Он и сейчас смолчал — хотя прекрасно понял, в очереди к какому врачу сидят в эту минуту Рома и Ника. Нет, Саша не был противником абортов, не считал, что мужчины имеют право распоряжаться телом женщины. Именно поэтому он так злился. Он лучше всех знал, что Ника хотела этого ребёнка — пусть даже они никогда это не обсуждали. Она любила Ромку и послала к чёрту по меньшей мере двух богачей, набивавшихся к ней в женихи, потому что ждала, когда он наконец-то прозреет. И вот теперь шла на поводу у Малиновского — только чтобы его не потерять. Саша скрипит зубами от бессильного раздражения.       — Нет, я это так не оставлю, — с холодной решимостью говорит он и резко меняет маршрут.       Стрелой домчавшись до элитного медцентра в районе «Олимпийского», Саша не ждёт лифта и взбегает на третий этаж — только бы успеть. Успевает. Парочка всё ещё сидит возле кабинета. Хорошо, что у платных врачей приёмы такие долгие.       — Саша? — изумляется Ника.       Выглядит она хреново — бодрится, чтобы не злить любимого идиота, но глаза затравленные, а вид уставший. Изящна, как всегда, до прозрачности — даже больше обычного. Наверное, страдала от токсикоза.       — Рома, пойдём поговорим, — Саша едва сдерживает ярость.       — Не понял… — хмурится друг. Вид у него тоже так себе.       — Сейчас поймёшь, — цедит Саша и чуть ли не силой выводит его в лобби.       — Сань, это чё за воспитательные методы? — требовательно спрашивает Малиновский, когда они наконец-то остаются в относительной приватности. Слышать их могут только девушки за стойкой информации, но Воропаева это мало заботит.       — Воспитательные методы?! — шипит он. — Отмени всю эту хуйню. Прямо сейчас.       — С чего бы? Тебя это каким боком касается?       — С того бы, Малина. С того, что Ника тебя любит. И ребёнка этого хочет. Но ещё больше не хочет, чтобы ты свалил.       — Я не хочу становиться отцом.       — Тогда сделай вазэктомию. Но ребёнка её не трожь, раз уж сделал. Не хочешь нести ответственность? Я сам его воспитаю и обеспечу, если ты такой мудак.       — Я не мудак, Саш. — Малиновский размышляет несколько минут и признаёт: — Хорошо, я мудак. Но я сам ещё ребёнок. Я просто не потяну всю эту… семейную жизнь, чёрт бы её побрал.       — Ребёнок? — Саша даже за голову хватается. — Ром, послушай себя. Нам в этом году тридцать два. Мы не можем до пятидесяти рассекать на самокатах и рубиться в плойку, чтобы потом, быть может, задуматься о потомстве.       — Тебе легко говорить, — ощетинивается Рома. — От тебя никто не залетал.       — Может, потому что у меня мозгов побольше?       — А может, ты просто не можешь наладить свою собственную жизнь и поэтому так любишь лезть в чужую?       Он, сука, попадает в точку, и это злит лишь сильнее.       — Короче, Малина. Ты либо откатываешь всё это назад, либо я навсегда перестаю быть твоим другом. Ты меня знаешь. И знаешь, что это не шутка.       — Никусю свою ненаглядную не хочешь спросить, грёбаный ты вершитель судеб?       — Я к этому поганому кабинету больше не подойду, иначе наору и на неё. А у неё всё на лице написано, только у тебя, видимо, рецидив детского косоглазия.       Саша издевательски сводит глаза к носу, усмехается и уносится прочь. Рома плетётся обратно с поникшей головой и полным бардаком в своей детской тридцатиоднолетней душе.       Через четыре часа сидящий в баре Саша получает сообщение от Ники: «Спасибо». Легче не становится — в голове всё ещё звенят уничижительные слова Ромки о его жизни. Верные, как ни крути.       Чтобы быть чуточку меньшим мудаком, чем Малиновский, Саша находит контакт «Катя Доширак» и отправляет ей голосовое:       «Привет. Я тебя узнал, если что. Просто настроение говно».       Катя, задремавшая под дискуссию об избыточной эмиссии доллара, просыпается от короткой вибрации айфона и удивляется, увидев уведомление о голосовом от Александра Сноба. Прослушивает и не понимает: что ей делать с этой информацией? Потом решает вежливо поинтересоваться, почему настроение говно.       «Я отправлю за тобой такси. Посидишь со мной».       — Здорово, великолепно, — цитирует Катя Илью Лагутенко.       Спорить с Александром Снобом она не решается, хотя на сборы у неё всего пять минут — уже пришло автоматическое сообщение с именем водителя и номером машины. Сама перед собой она делает вид, что страшно недовольна необходимостью вылезать из постели и куда-то ехать, но на самом деле ощущает радость от того, что её помнят.       И от радости этой так по-дурацки тепло, что ей становится стыдно.