nobody’s son, nobody’s daughter

      Утром понедельника они встречаются — и странно даже, что Вселенная не схлопывается от их контакта. Они отличаются друг от друга, как материя и антиматерия. Катя, светящаяся после выходных с Андреем, и Саша — с тёмными кругами под глазами и почти белым лицом. Контраст между Ждановым и Воропаевым настолько разительный, что Катя физически ощущает холод, когда входит в кабинет Саши. Он бросает на неё быстрый взгляд и почему-то ухмыляется.       — Я что, плохо выгляжу?       — Наоборот, — с ленцой, в которой чувствуется подлинная усталость, произносит Саша. — Ты выглядишь прекрасно. Присаживайся.       В непосредственной близости, напротив ей ещё холоднее. Кабинет его настолько же безликий и современный, как и квартира. Окажись в нём Шерлок Холмс, дедукция не поможет. Невозможно определить, кто здесь работает, кроме того, что это типичный обитатель Сити.       Пока Катя рассматривает окружающую обстановку, Воропаев рассматривает её.       — Вижу, с Андреем у вас всё отлично.       — Как ты?.. А, ну да, — она скрещивает руки на груди. — Вы же лучшие друзья.       — Напрасно заводишься. Он молчит, как и подобает джентльмену.       — То есть на мне написано?       — То есть да. По крайней мере, для меня. Я знаю, как Андрей воздействует на женщин. Они нередко после меня сбегают к нему отогреваться, а потом сияют как блины. Экономят на хайлайтерах.       — Ну, раз со мной разобрались, объясни, с тобой-то что? Рейв с дементорами?       — Неплохой панч, но нет. Давай работать.       — То есть наша дружба вот такая, да? Односторонняя?       — А мы разве друзья?       — А разве нет?       — Хорошо, после работы обсудим мою жизнь. Но сначала делаем дело.       Они и делают. В процессе Кате становится теплее. Они горячатся и спорят, ищут десятки референсов и собирают большую презентацию с техзаданием для дизайнеров, забывая об обеде и прерываясь лишь на кофе. Саша въедливый и придирчивый, так что последний слайд готов только в семь вечера; в это время к ним как раз заходит Андрей.       — Как я рад, что всем этим занимаюсь не я, — с улыбкой говорит он, опускает руки на Катины плечи и нежно их разминает. Перед её глазами проносятся воспоминания об их уикенде, и Саша наблюдает за ней всё с той же ухмылкой. — Неужели закончили?       — Закончили, — отвечает Воропаев, пока Катя смотрит картинки в голове. — Андрюх, смотри не переборщи, а то мы её потеряем.       — Что?.. А… — он отнимает руки от Кати. — Какие планы?       — Мы вообще-то хотели поболтать по-дружески, — вспоминает она.       — Ты хотела, — поправляет Саша. — Я как раз этого не жаждал, так что если ты собирался её забрать, пожалуйста.       — А меня ты спросить не хочешь? — бесится Катя.       — Успокойся, Катя, — Андрей легонько касается её уха и медленно ведёт пальцем вниз, к ключице; даже от этой мелочи в ней вновь поднимается волна физической реакции. — Я зашёл пожелать хорошего вечера, потому что сегодня в планах бар с Ромкой. Он после твоего вмешательства, Сань, несколько приуныл.       — Окей, — без тени вины кивает Саша. — Привет Малине. Я сейчас зайду к Ветрову и окончательно освобожусь.       Когда он выходит из кабинета, Катя резко поднимается с места и раздражённо смотрит в смеющиеся глаза Жданова.       — Можно, пожалуйста, не трогать меня при Саше? — шипит она.       — Прости, это непроизвольно, — разводит руками Андрей. — Я просто очень тактильный.       — Я заметила.       — Да ладно, не злись, — он улыбается совершенно обезоруживающе и целует её в макушку.       Когда Воропаев возвращается, Катя стоит у окна — в максимальном отдалении от Андрея.       — Сань, а ты знаешь, что Шнейдеров после твоей истории с Алисой больше не хочет нас кредитовать? — интересуется Жданов.       — Знаю. Рассчитываю на то, что ты исправишь мои ошибки.       — Удобно же тебе живётся.       — О да, — с едким сарказмом соглашается с ним Саша. — Тем более на фоне ваших с Малиной потрясений. Ромочка из Москвы пяти лет от роду узнал, что детей не в капусте находят, и теперь Андрюша будет отпаивать его в баре. Сегодня, кстати, мне особенно удобно. Можно сказать, пик душевного комфорта.       — Слушай… — Андрей вдруг становится крайне серьёзным. — Ты же сам просил тебя не кантовать в этот день и никак его не обозначать.       — Я знаю, — мрачно говорит Саша. — Прости, брат. Я говно, вопросов нет. Признаю это без тени пассивной агрессии и в присутствии свидетеля.       — Кать, я могу передать этого типа тебе на попечение? — Андрей подходит к ней и ласково приобнимает.       — Конечно.       Катя вообще не уверена в своём ответе, потому что Сашу очевидно эмоционально колошматит — и она не имеет ни малейшего понятия, почему. Прижимается к Жданову и подпитывается его теплом, настраиваясь на тяжёлый вечер. И всё равно знает, что не променяет его ни на что — даже на очередную ночь с Андреем. Она, словно одуревший от диеты и дорвавшийся до сладкого диабетик, за эти выходные насытилась и успокоилась.       — Тогда оставляю вас с чистой совестью.       На прощание Жданов чмокает её в щёку и обменивается рукопожатием с Сашей. Когда они остаются одни, Воропаев переводит на Катю тяжёлый взгляд, от которого ей не по себе.       — Ты, наверное, голодная.       — А ты?       Он отрицательно качает головой.       — Я тоже не особо. Покатаемся по городу?..       — Отвези меня, пожалуйста, к мосту… — вспоминает Саша строчку из «Блюза» Земфиры. — Начинаю подозревать, что ты дружишь со мной ради тачки.       — Наконец-то догадался.       Москва всё ещё стоит в пробках, и у них нет другого выхода, кроме как стоять вместе с ней. Тишина в BMW давит и вынуждает Катю задать вопрос:       — Что сегодня за день?       — Понедельник.       — Не делай вид, что не понял, о чём я.       Воропаев упрямо молчит.       — Как поживают питерские родственники?       Тишина.       — Окей, — кивает Катя и нажимает на кнопку разблокировки дверей. — Я тогда выйду и вернусь домой на метро. Ты вроде не пил, так что и сам доберёшься.       — Подожди, — он накрывает её руку своей. — Сегодня мой день рождения.       — Это такая попытка заставить меня остаться?       — Нет. Сегодня мой день рождения.       Она снова блокирует двери.       — И что в этом плохого? — недоумевает Катя.       — Наверное, ничего. В самом по себе факте. Хотя… Как посмотреть.       — Я так понимаю, о себе ты умеешь говорить только загадками.       — Да никак я не умею о себе говорить.       — Что ещё произошло в этот день?       — Догадайся, ты же умная.       Она догадывается быстро.       — Это годовщина гибели твоих родителей.       — Бинго.       Катя вдруг замечает, что его рука всё ещё сжимает её.       — Я тебе искренне сочувствую. Ужасно, что это произошло. И жаль, что совпало именно так…       — «Совпало»… — усмехается Саша.       — То есть это не вся история.       — Жми на газ, пока в нас кто-нибудь не въехал. Пробка зашевелилась, — он убирает руку.       — Ты вот так и собираешься жить? Держать всё это в себе? — Катя сосредотачивается на дороге и не смотрит на Сашу, чтобы ему было легче.       — Что «всё это»? Ты же не знаешь даже, о чём спрашиваешь.       — Узнаю, я упрямая.       — Разве что от меня, потому что я никому ничего не рассказывал.       — Значит, от тебя.       — Тебе что, больше всех надо? — зло цедит Саша.       — Можешь не стараться, ты меня этим тоном не оттолкнёшь.       — Комплекс спасателя?       — Не всякое человеческое действие, Саша, является проявлением психологической травмы. Иногда это просто добрый поступок.       — Знаешь… — он вздыхает и прикрывает глаза ладонью. — Когда мы тогда ночью в твоих ебенях лежали и ты плакала, у меня просто изнутри душа чесалась выдать всё, что я в себе ношу. Ну такое… Эффект попутчика. Но не стал.       — Почему?       — Не знаю. Зато теперь понимаю, что правильно сделал. Если бы я тогда всё рассказал, никогда не смог бы снова с тобой общаться. А с тобой вообще-то неплохо.       — Комплимент самой высокой пробы, — улыбается Катя.       — От меня — да.       — Почему ты сегодня не с сёстрами?       — Им и вдвоём хорошо.       — Правда? — Катя раздражается и переключает внимание на Триумфальную площадь, проплывающую слева. Даже в февральские холода люди, взрослые и маленькие, качаются на огромных качелях. — А может, тебе просто удобно так думать?       — А куда мы, собственно, едем?       Катя чувствует, как внутри стремительно нарастает злость. Сложно поверить, что ещё этим утром она нежилась в объятиях Андрея Жданова и ни о чём не думала. День её заканчивался совсем не так, как начался. Не жизнь, а контрастный душ.       В голове её зреет идея, воплощение которой кажется невозможным. Когда Саша поймёт, куда она его привезла, придушит её голыми руками. Но она всё равно решает попробовать — на душе так и так погано и тягостно. Не от того, что рядом с ней человек, к которому прилагается такой эмоциональный груз, а от того, что он наслаждается им как заправский мазохист. Наверняка за что-то себя винит — Кате это знакомо, но не в такой убийственной концентрации. Она готова раскрыть эту рану и сделать всё, чтобы она затянулась, но справедливо боится, что её одной не хватит.       — Куда мы едем? Туда, где ты совершенно точно не был, — обещает Катя и поворачивает в сторону третьего транспортного.       — Слушай, я заинтригован, — хмыкает Воропаев, но в его браваде есть толика нервозности.       По дороге Катя записывает голосовое.       «Матвей, привет. Это Катя Пушкарёва, экономист из агентства Виноградовой. Помнишь, ты собирался с нами посотрудничать, но пока не вышло? Слушай, я сейчас приеду к вам. Не одна. Сорри, что неожиданно, но так уж сложилось. Если совсем не вариант, сообщи. Если всё ок, скинь геолокацию».       — Что за Матвей? — требовательно спрашивает Саша.       — Вот приедем, и познакомишься.       — Прекра-а-асно.       — Я тоже так думаю.       Матвей присылает геолокацию с инструкцией десять минут спустя, не задавая никаких вопросов. Вскоре Катя уже паркуется возле большой стройки неподалёку от ЦАО, где возводят очередной стеклянный квартал — то ли бизнес-центр, то ли жилой комплекс.       — Это чё? Будем проходить квест? — хмурится Саша.       — Можно и так сказать. Пойдём, нас ждут.       — То есть мы просто оставим машину здесь?       — В принципе, мы можем выбить ворота и заехать на территорию.       — Ой, ладно… Но если её уведут, будет немного жаль.       — Её даже реализовать невозможно, слишком редкая. Кто её уведёт и зачем?       — Да всё, пойдём. В целом уже похер.       Матвей в строительной каске встречает их у плохонького забора и протягивает им тот же головной убор в количестве двух штук. Воропаев закатывает глаза.       — Имидж — ничто, череп — всё, Саш.       — Да уж, будьте добры, наденьте каску, — с важным видом просит Матвей. В тусклом свете редких дешёвых лампочек видно, что он совсем молодой парень с тёмными кудрявыми волосами.       Порядочно попетляв по грязной стройке, они оказываются перед маленьким вагончиком.       — Э… Пожалуй, сперва зайду я, — говорит Матвей и исчезает в вагончике. Через тонкие стены слышно, как он кричит: — Артём Александрович, вставайте!       — Пусть заходят, щас встану, — ворчит неведомый Артём Александрович.       — Кать, это чё? — снова вопрошает Саша. — Куда мы пришли?       — Заходите, — распахивает хлипкую дверь Матвей.       — После вас, — издевательски улыбается Воропаев, подталкивая Катю вперёд.       Внутри вагончика значительно лучше, чем снаружи: аккуратно, светло и чисто.       — Мило тут, — смущённо произносит Катя.       — Ничего, это ненадолго. Сейчас он встанет, и вся милота мигом развеется, — негромко отвечает Матвей.       — Моть, я всё слышу.       Катя поворачивает голову в направлении источника звука и видит молодого мужчину, не потрудившегося надеть что-то кроме нижнего белья. Да и зачем ему — с таким-то телосложением. Рассматривая его, Катя почему-то думает об античности: тогдашних идеалах физического совершенства и оставшихся после той эпохи прекрасных статуях. Артём Александрович — объективно красивый человек.       Он тем временем как ни в чём не бывало одевается в спортивные штаны и огромное худи и выходит к гостям из-за полупрозрачной занавески.       — Приветствую, — кивает он и переводит взгляд пронзительных глаз с Кати на Сашу и обратно. — Кто из вас мой клиент?       — Клиент? — не понимает Саша.       — Артём Александрович Стрелецкий, — протягивает он руку Воропаеву; тот её нехотя пожимает. — Психолог.       — Ой, блядь… — хватается за голову Саша. — Какого хрена, Кать?!       — Ну, вот вы и ответили на мой вопрос, — миролюбиво констатирует Стрелецкий. — В чём ваша проблема, помимо не в меру инициативной девушки?       — Я не его девушка, — встревает Катя. — Мы друзья.       — Тем интереснее. Так, вы, значит, Катя. А вас как зовут?       — Александр Воропаев, — сквозь зубы проговаривает Саша.       — Это ненависть к собственному имени или к идее терапии? Матюш, сделай-ка нам всем чаю.       Матвей, до этого момента стоявший напряжённым столбом, мгновенно начинает суетиться.       — А вы присаживайтесь, — психолог указывает на мягкий уголок затрапезного вида.       Они так и делают. Катя косится на Сашу и подавляет дурацкое желание рассмеяться. Стрелецкий устраивается напротив; Катя продолжает им любоваться, тем более что вблизи оказывается, что у него прекрасные руки с пресловутыми музыкальными пальцами. Любование её носит чисто эстетический характер, но не ускользает от внимания Саши.       — Кать, хватит есть его глазами, — сварливо требует он.       — Да пусть ест, мне не жалко. А у вас что за патологическое желание всех контролировать? — любопытствует Стрелецкий.       Саша молчит, играя желваками. Не сбегает из вагончика только чтобы не выглядеть истериком в глазах психолога, который и без того каждое слово произносит с едва уловимой, но всё-таки очевидной насмешкой. Это триггерит и поднимает со дна души напрочь забытые воспоминания из детства — так с ним обычно говорили одноклассники. Кроме Ники, разумеется.       Матвей ставит на стол три кружки с крепким чаем и вазочку с крекерами.       — Артём Александрович, я отъеду по делам?       — Шапку надеть не забудь.       — Артём Александрович! — сконфуженно восклицает Матвей.       Шапку, впрочем, надевает. Когда он уходит, Стрелецкий берёт горстку крекеров и принимается с аппетитом их грызть.       — Катя, скажите-ка честно, зачем вы притащили сюда этого субъекта?       — Потому что я за него боюсь.       Это чистая правда, и всем троим это совершенно ясно. В вагончике повисает неприятная тишина.       — Александр, что вы испытываете, услышав эти слова?       — Ничего.       — Кем вы работаете?       — Директором по развитию крупной фэшн-компании.       — А вы, Катя?       — Экономистом в маркетинговом агентстве полного цикла.       — Как познакомились?       — В декабре, когда Саша приезжал в мой городок в командировку. Ему было негде ночевать, подвернулась я. Потом я оказалась в Москве, и мы снова встретились.       — Александр, вас тянет на разговоры по душам, когда вы с Катей?       — Больше нет, — скалится Саша.       — Извините, — вмешивается Катя. — Всё это не очень важно. Гораздо важнее то, что сегодня его день рождения. И годовщина гибели его родителей.       — Спасибо, Кать, — едко благодарит Воропаев.       — Да мне пофиг, что ты обо мне думаешь! — выходит из себя Катя. — Если ты не поймёшь, что тебе необходима профессиональная помощь, ты уничтожишь себя и всё живое вокруг!       — Профессиональная помощь?! — рявкает Саша. — Вот ЗДЕСЬ? А чё не в деревенском туалете, прям на очке?!       — Я знаю от Юлианы, что Артём Александрович помог нескольким её знакомым, — упрямо твердит Катя, пока Стрелецкий наблюдает за их перепалкой и не вмешивается. — И причём очень быстро. Реально помог.       — Да ладно, блядь? Что, неужели её знакомые были виноваты в смерти обоих родителей?! — орёт Воропаев и вдруг осекается. Смотрит то на Катю, то на Стрелецкого как загнанный зверь и глубоко дышит. Вскакивает с места и вылетает из вагончика, смахнув со стола кружку с чаем.       Катя хочет бежать за ним, но Артём Александрович останавливает её, вовремя схватив под локоть.       — Не надо. Дайте ему время.       — Ему нужно помочь, — с отчаянием шепчет Катя. — Понимаете? Он иногда как взглянет… Я… — она всхлипывает. — Я не могу это передать. Это как будто смотреть в глаза покойника.       — Я помогу.       Она ему верит. Хотя, если честно, Стрелецкий выглядит едва ли лучше Саши. Они пьют чай, погрузившись каждый в свои мысли, пока Воропаев не возвращается. Бросает на столик две красные купюры и ставит перед фактом:       — Мы уезжаем.       — До встречи, — Стрелецкий допивает чай и подмигивает Кате на прощание.       Оставшись один, он пишет своему помощнику.       «Найди мне всё, что только можно, на Александра Воропаева, директора по развитию какой-то модной компании. Особенно тщательно смотри всё связанное с гибелью его родителей. Когда вернёшься, убери осколки кружки с пола».       Вздыхает и возвращается на своё нехитрое спальное место. Чувство вины — самый страшный паразит, с которым может столкнуться человек. Стрелецкому это известно лучше всех.