nobody’s son, nobody’s daughter

      — Сядь за руль, пожалуйста.       Воропаев молча выполняет её просьбу, излучая при этом такую концентрированную неприязнь, что Кате невольно становится не по себе, хотя она понимает, что это его излюбленный способ психологической защиты.       — Куда тебя доставить? — безразлично интересуется он после добрых десяти минут убийственно тяжёлой тишины.       — Не знаю. Мне всё равно.       — То есть?..       — Мне всё равно, — сварливо повторяет Катя. — В моей квартире на Соколе ремонт. От Юлианы я устаю в течение дня и пользуюсь любой возможностью ночевать не у неё. Тебе я сейчас противна, так что остаётся Андрей.       — Красиво ты вошла в нашу грешную жизнь, — почти с уважением замечает Саша. — Немногие могут похвастаться наличием такого выбора.       — Пожалуйста, пусть моё место займут другие. Я буду только рада.       — Нет, не будешь.       Несмотря на её вывод, он приезжает в Сити и глушит мотор.       — Зачем?       Простой вопрос — простой ответ.       — Одному хуёво.       — Не думаю, что есть дефицит желающих скоротать с тобой ночь.       — Дефицита нет, — соглашается Саша. — Но я хочу скоротать её с тобой.       Что-то переворачивается у неё внутри от этих слов — она чувствует облегчение от того, что он не закрывается на все засовы и продолжает впускать её в свою жизнь. Но испытывает она не только облегчение; сердце трепещет как крылья колибри от странного волнения, несоизмеримо большего, чем то, что приятно разгоняло пульс после приглашения Андрея. Она вдруг кристально чётко осознаёт, что у них со Ждановым больше не будет ничего, кроме нежной дружбы; у них она и была даже в те шестьдесят часов, на протяжении которых они то и дело занимались сексом с хаотичными перерывами на еду и сон. Это было волшебно, замечательно и приятно, но случилось это волшебство исключительно потому что Андрей Жданов любит женщин, а Катя просто хотела вспомнить, что она одна из них.       А вот дружить с Сашей не получается, что бы они ни говорили друг другу и всем остальным. Катя не строит иллюзий насчёт чего-то большего, чем эта странная хрупкая связь, пока сохраняющаяся между ними; она радуется тому, что нужна этому человеку именно сейчас, когда ему невыносимо тяжело, и хочет верить, что ей всё-таки удастся сделать так, чтобы он принял помощь Стрелецкого.       — Заказать что-нибудь поесть? — спрашивает Саша, когда Катя обессиленно падает на диван в гостиной.       Она пожимает плечами.       — Если сам хочешь. Я схожу в душ, устала что-то.       В ванной она проводит минут сорок, не меньше. Выходить не хочется — слишком хорошо в этой просторной тёмной комнате с большим душем, в котором установлена имитирующая тропический ливень лейка; Катя всю жизнь о таком мечтала. Сквозь стену искусственного дождя до неё долетает низкий голос Саши:       — Всё в порядке?       — В порядке, — кричит Катя.       Делать нечего — всё равно придётся выползти отсюда и снова смотреть на него. Мрачного, с чернильными глазами, поглощающими свет. И не избежать их — гравитация дикая, как у чёрной дыры.       На полке она обнаруживает аккуратно сложенный банный халат, явно предназначенный для гостей, и решает надеть его, чтобы не провоцировать ненужную неловкость.       — Сейчас приедет курьер, — буднично сообщает Саша, когда она появляется на кухне. — Встретишь? Мне тоже нужен душ после этой поганой стройки.       — Встречу, — кивает Катя.       «После этой поганой стройки». Очевидный камень в её огород — она, негодница, привела на прозаическую стройку его, вечно сверкающего чистотой.       Курьер приносит увесистый бумажный пакет, пока Саша стоит под тем же ливнем и безуспешно борется с неожиданным и неуместным возбуждением от мысли, что только что здесь была обнажённая Катя. Если он сделает шаг навстречу прямо сейчас, она не откажет. Сверхзадача — избежать этого проклятого шага. Спокойно поужинать и лечь спать. Неужели снова в одной кровати? Можно предложить ей гостевую комнату, только она обидится; он легко представляет, как поникнут её плечи и опустятся уголки её губ. Губы, плечи… Он рычит сам на себя и бьёт кулаком по стеклу. Сегодня его одолевает слабость — и моральная, и физическая. Обнимает своими мягкими лапами, сулит наслаждение и тепло — только пойди у неё на поводу. Но одна ночь, даже самая восхитительная, не стоит всего того, что будет после. Завтра он проснётся совсем другим — так уж устроены бесконечные перепады его настроения, и Кате будет больно. Катя слишком хорошая и честная. Кате лучше проводить время с Андреем. Этим вечером рядом с ним она была такой смущённой и хорошенькой, что Саша поймал себя на странном вуайеризме: ему почти хотелось, чтобы Андрей продолжил к ней прикасаться, только бы была возможность наблюдать за тем, как розовеют её щёки и приоткрывается рот…       — Твою мать, — сквозь зубы ругается он и выходит из ванной злой и неудовлетворённый.       — Всё нормально?       Они сидят на диване и едят удон из картонных коробочек, запивая имбирным лимонадом. Саша изо всех сил делает вид, что внутри него не закручиваются ураганные вихри, все как один связанные с ней: с их визитом к странному психологу, состоявшимся против его воли; с тем, что из него всё-таки вырвалось то, чему положено было оставаться запертым; с её коленом, с которого сползла ткань халата и к которому так хочется прикоснуться.       — Нормально, — он криво улыбается, догадываясь, что выглядит это скорее как спазм тройничного нерва.       Ужин заканчивается слишком быстро. Они чистят зубы и расходятся: он сбегает в кабинет, соврав, что должен ответить на несколько рабочих писем, а Катя удаляется в его спальню, снова сказав, что устала — в отличие от него, искренне. Саша сидит перед закрытым макбуком час, надеясь, что она давно уснула. Когда он решается зайти в свою комнату, то действительно обнаруживает её крепко спящей. Ложится рядом и тут же вскакивает: на ней нет ничего, даже нижнего белья.       — Катя, какого чёрта? — гневается он.       Она просыпается, сладко потягивается и смотрит на него с искренним недоумением. Потом привстаёт на локтях и хмурится.       — Что не так?       — Даже не знаю, — с непередаваемым сарказмом отвечает Саша. — Может, то, что ты абсолютно голая?       — Ну не ложиться же мне в кровать в банном халате?.. И потом, в прошлый раз мы спали под разными одеялами. Вот я и подумала… Прости.       — Я утром залил своё чёрным кофе и сдал в чистку, — вздыхает он.       — У тебя есть комната для гостей?       — Конечно, есть.       — Тогда я уйду туда.       В ней нет ни капли кокетства — только досада от того, что они не будут спать рядом. Спящий Саша совсем не такой, как бодрствующий — с ним всегда легко и уютно.       — Нет, — возражает Саша. Она радостно замирает и тут же сникает — сейчас он скажет, что это он уйдёт в гостевую. — Я просто принесу одеяло оттуда.       Он так и делает. Долго не может одолеть пододеяльник, и Катя наблюдает за его мучениями со смехом.       — Я бы помогла, но… — она разводит руками.       — Нет уж, я как-нибудь сам, спасибо.       Когда он наконец-то ложится, Катя тут же подползает ближе, перед этим старательно завернувшись в своё одеяло, как в тортилью.       — Саша?..       — М?..       — Ты встретишься со Стрелецким ещё раз?       Он молчит, пытаясь не скрежетать зубами. От неё пахнет мятой и чистотой, и это успокаивает.       — Я… подумаю.       Она лихорадочно шепчет:       — Извини, что я так поступила… Что привезла тебя туда против твоей воли. Я просто охренела утром при виде тебя. Поняла, что тебе нужна помощь.       От её дыхания горячо и щекотно. Скулы сводит от напряжения, потому что в эту секунду он борется буквально с каждым инстинктом организма, и каждый диктует ему команды совершенно противоположные скучному лежанию иноком.       — Саш?..       Как будет хорошо, когда это мягкое «Саш» с придыханием она произнесёт совсем в другой ситуации, не ставя после вопросительный знак, а приглашая. Или прося. В какой-нибудь другой жизни. Или всё же в этой? Доберётся ли он до этой точки? Или не стоит отказываться от того, что может случиться прямо сейчас? Он очень близок к тому, чтобы проиграть инстинктам. Они не зря намного сильнее и старше, чем он. Им сотни тысяч лет, а ему всего тридцать два. Кто он такой, чтобы с ними спорить?       — Что? — хрипит он. В горле пересохло.       — Обнимешь меня?       — Куда я денусь…       Деваться и правда некуда, и он её обнимает. Её обнажённое плечо неизбежно упирается ему в подмышку; второе он накрывает ладонью сам, ощущая электричество на кончиках пальцев.       — А почему у тебя сердце так колотится?       — Да я кофе выпил, пока работал.       — Но от тебя никаким кофе не пахнет.       — Ну так я зубы снова почистил.       — Но тогда аромат пасты был бы сильнее.       — Да ёб вашу мать, я что, на семинаре по одорологии? — не выдерживает Саша.       Катя хихикает, но быстро становится серьёзной:       — Просто тахикардия — это плохо.       Да нет, вполне себе хорошо, когда она вот такая. Он легко может обеспечить её Кате, но не станет. Не станет, хотя она прижимается к нему так крепко. Только развернуть одеяло, и…       Ему снится всё, чего он не делает наяву. В пятом часу он просыпается от того, что она забралась на него целиком и устроила голову на его груди — к счастью, всё ещё надёжно укрытая одеялом. Тяжесть её тела приятна и душевно, и физически, но от неё же становится страшно до липкой испарины на лбу. Что он, собственно, делает? Почему позволяет всему этому происходить, хотя ещё в тот день, когда подарил ей рубашку, твёрдо решил оборвать эту связь?       — Ты чего проснулся? — неожиданно бормочет она и приподнимает голову, чтобы взглянуть ему в глаза.       — Я… — он паникует и почти грубо скидывает её с себя. — Просто. Мне отойти надо.       Он снова укрывается в кабинете как в крепости и курит, хотя обычно предпочитает не делать это в квартире. Когда раздаётся несмелый стук в дверь, он почти готов взреветь — лишь бы она ушла. Но она подходит ближе, придерживая это чёртово одеяло, и смотрит с такой нежностью, что у него перехватывает дыхание.       — Что с тобой происходит?       — Катя, ложись спать.       — Я уже выспалась.       Она аккуратно забирает у него сигарету и сминает в пепельнице. Взгляд её становится пронзительным, едва ли не требовательным; она уже совсем близко, и он не хочет сопротивляться неизбежному.       Когда она садится к нему на колени, больше не заботясь о том, что он может увидеть, он не сдерживается и шипит от силы собственного возбуждения, так и не утолённого. Она ласково, успокаивающе гладит его шею дрожащими прохладными пальцами, и он старается дышать размеренно и ровно. Почти получается.       — Саш… — зовёт она, и он слышит ту самую просящую интонацию, которую воображал несколько часов назад. — Я хочу быть с тобой.       — Ты и так со мной.       — Не так, — она качает головой и целует его. Мягко, осторожно, как будто понимает, что он в любой момент может взорваться.       И он взрывается — отрывает её от себя, резко встаёт и отходит как можно дальше.       — Нет, — произносит он твёрдо. — Нет, Катя.       — Ты боишься.       — Да, я боюсь! — орёт он. — Боюсь! Ничего хорошего из этого не получится.       — Ты не хочешь, чтобы наконец появилось что-то, что связывает тебя с жизнью. Что заставит выбраться из кокона и перестать себя винить. Ты ведь знаешь, что так и будет. Что наша связь только усилится, если мы… — она не договаривает. — И не потому что я какая-то особенная или умею что-то, чего не умеют дорогие женщины из твоего окружения. А потому что со мной ты почему-то раскрываешься. Наверное, всё тот же эффект попутчика. Ты не хочешь, чтобы я стала чем-то кроме этого самого попутчика. Потому что потом не получится просто записать голосовое и послать к чёрту, да? Или получится?       — Это ты сейчас вкидываешь моральные упрёки? Ты, навязавшая мне терапию в картонном вагончике?       — Я лишь показала тебе, что выбор есть. И ты его сделал, когда озвучил то, что держал в себе. Бесконтрольно, на эмоциях, но озвучил. Ты сам сделал первый шаг.       — К счастью, шагать можно в разные стороны.       — Ну да. В этом ты, наверное, мастер.       — Возвращайся к Андрею. С ним спокойно. Вот это всё было ошибкой.       — Ты сам-то себе веришь, Саша?       — Ну не зря же я занимаю именно такую должность? У меня всё в порядке с аналитикой. Я прекрасно умею моделировать ситуации и предсказывать ход событий.       — Тогда посмотри правде в лицо и признай, что ты взял курс на саморазрушение. Тебе страшно услышать одну простую фразу. «Ты не виноват». Страшно, потому что тогда придётся жить.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — цедит Саша. — Ни у кого из вас нет скрипта на случай, когда человек действительно виноват.       — Даже если доля твоей вины действительно есть…       — Да не доля, блядь, НЕ ДОЛЯ! Катя, всё. Ложись спать, я останусь здесь. Найду чем заняться.       Она упрямо подходит к нему и вытягивает руку, чтобы дотронуться до плеча.       — Нет, — повторяет он. — Нет. «Нет» мужчины тоже нужно уважать, иначе равноправие будет односторонним. Я не хочу.       — Ну да, — в голосе её слышится ирония.       — Стояк, Катя, это ещё не весь я. Женщины очень часто этого не понимают.       Она смиряется с поражением.       — Я не останусь.       — Как угодно.       Он отворачивается к панорамному окну, всматривается в огромный просыпающийся город и радуется тому, что она сейчас уйдёт.