nobody’s son, nobody’s daughter

      — Ты что, неравнодушен к этой провинциалочке? — любопытствует Алиса.       Их везёт на служебном джипе водитель — с недавних пор Воропаев ездит на своём любимом BMW исключительно один.       — Завидное повышение, — хмыкает он. — От шкуры до провинциалочки.       — Какая злопамятность. Значит, точно неравнодушен.       — Ответь на один вопрос, будь добра.       — Надеюсь, тот самый?       — Не надейся. Скажи… Зачем я тебе нужен?       — Это что, очередной приступ самобичевания?       — Ты место своё не забывай. И на вопрос ответь. Только без жеманства и рассказа о великой любви.       Алиса вздыхает и молчит.       — Тебя саму от себя не тошнит? Просто задумайся об этом хоть на секунду, — напористо продолжает Воропаев. — Ты — богатая наследница, образованная, привлекательная и далее по списку. Даже сама себя обеспечиваешь, потому что папа ничего для дочурки не пожалел, чтобы она могла представляться как бизнесвумэн. При этом ты терпишь прилюдное — прилюдное, Алиса! — обращение с собой как с прислугой. Хотя как раз с прислугой я так себя никогда не веду, потому что родители научили, что это неприемлемо. Ты ходишь за мной хвостом уже две недели и откровенно унижаешься. Тебе что от меня нужно? Статус? Сторис с букетами и коробочками с яблочком? Или, может, свадьба на Комо на триста пятьдесят гостей?       — Вот последняя идея мне нравится, — сверкая идеально ровным рядом жемчужных зубов, улыбается Шнейдерова.       Воропаев тяжело вздыхает.       — Значит, так… Отцу передай, что его шантаж нас не впечатляет. Не хочет выдавать нам кредиты? Наладим отношения с другим банком. Крупные и по-настоящему ответственные заёмщики всегда в большой цене. Это во-первых. А во-вторых, я тебя освобождаю от своего присутствия. Окончательно. Сергей Сергеевич, — обращается он к водителю, — меня доставьте к «Федерации», а даму — до нужного ей адреса.       — Хорошо, Александр Юрьевич, — кивает упитанный водитель, которого Воропаев знает с самого детства.       Алиса открывает рот, чтобы произнести пламенную речь, но он останавливает её жестом ладони.       — Ничего не хочу слышать. Слышал уже миллион раз.       — В совете директоров сейчас сложности и трения, — угрюмо говорит Алиса. — Отец рассчитывал, что мы поженимся, чтобы хотя бы укрепить семейное состояние.       — Для человека с контрольным пакетом акций системообразующего банка у него трагически плохо с расчётами, — холодно отвечает Воропаев. — Спасибо, что сказала. Оказывается, это мы должны диктовать условия, а не он.       — Саша… — она всё ещё хочет спасти ситуацию.       — Я тебе не Саша. Сергей Сергеевич, мы можем ускориться? Дороги пустые.       — Вы уверены? — в голосе водителя слышится почти отеческая теплота.       — Уверен.       Замечательно отделаться от Шнейдеровой, да ещё и разжившись выгодными сведениями — Саша почти испытывает радость. Дома он включает Massive Attack и с облегчением выбирается из задолбавшего за день костюма. После душа, где его уже традиционно одолевают мысли о Кате, руки сами тянутся к айфону, сами находят список избранных и выбирают её имя. Она отвечает после пятого гудка.       — Да.       Интересно, она одна?..       — Я расстался с Алисой.       Тишина. А чего он, собственно, ждёт? Что она побежит к нему, роняя тапки? Сама же сказала: «Если ты позовёшь». Он не зовёт, а просто сообщает.       — Ну… Я за тебя рада, если ты этого и хотел.       — Я всегда делаю именно то, что хочу, — он едва сдерживает прорывающееся в голос раздражение. Его бесит, бесит, бесит её отстранённый тон.       — Да? — вежливое удивление. — Мне показалось иначе.       Она вдруг хихикает как ребёнок.       — Катя, что…       — Андре-е-ей, прекрати! Я же разговариваю! — он слышит возню и учащённое дыхание и жалеет, что не может раздавить айфон рукой. — Алло!.. Прости… Это всё, что ты хотел сказать?       И нет в её вопросе никакого двойного дна. Она не намекает на то, чтобы он произнёс те самые слова. Она просто следует этикету как хорошая девочка. Такая ли хорошая? Возможно, Андрей именно в этот момент снимает с неё нижнее бельё — с него станется.       — Да я так-то Жданова искал, он мне нужен, а по своему номеру не отвечает.       Блядь, где же он, Воропаев Александр Юрьевич, потерялся? Куда делся? Почему он мямлит эту херню, а не поставит перед фактом: она его и должна быть с ним? С хрена ли ему мог бы срочно понадобиться Андрей? В две тысячи двадцать втором люди, не дозвонившись, записывают голосовые, а не докапываются до окружения абонента.       — Да, конечно, — она милостиво делает вид, что верит его бреду. — Отцепись от меня, торопыга, там Саша на проводе.       Вот за этим он и звонил — услышать от неё это «Саша». Всё, Воропаев, приехали. Твоя остановка. «Полный пиздец».       — Да, Сань.       Он очевидно возбуждённый и набуханный. За столько лет они изучили друг друга до молекул.       — Слушай, у меня свежая информация. От Алисы узнал, что дела Жени Шнейдерова хреновые, и поэтому рамс его — не что иное, как блеф. Хорошо бы это учесть при следующей встрече с ним, а то он задолбал давить.       Вообще, наверное, всё выглядит правдоподобно. Ему же всегда больше всех надо, так что его реноме от этого звонка пострадает. Все знают, что в работе он фанатик. А про расставание Катя Андрею вряд ли расскажет — им обоим будет не до того.       — Отлично, братишка, спасибо за сведения. Теперь будем исходить из этого.       — Ну всё, давай, до понедельника.       — Давай! Обнял!       — ПРИПОДНЯЛ, БЛЯДЬ! НА ХУЙ ИДИ СО СВОИМ «ОБНЯЛ», ЖДАНОВ! — орёт Саша, завершив вызов. — «ТОРОПЫГА», сука! — до него запоздало доходит контекст этого обращения. — Куда ж ты всё торопишься?..       Его впервые раздирает и сжигает такая ярость из-за женщины. Непонятно, на кого её направить — Катя последовала его же совету, с Андреем они всё проговорили. Остаётся ненавидеть самого себя, но на это у него и так десятки причин. И в глубине души он знает, что заслуживает всё, что сейчас происходит. Только вот эго в конвульсиях, в нокауте, в полном ахуе. От него так легко не отказываются. От него к Андрею не уходят, пока он сам не отпустит, заскучав. Так это, блядь, не работает! И кто ушёл-то? Девочка из Зажопинска. Да, милая, симпатичная, умная, но кто она против него? Какой у неё опыт в отношениях? Что она вообще знает?       Видимо, до хуя, раз так умело вертит сразу двумя москвичами из списка Forbes. Раз один из них подарил ей колье, сравнимое по стоимости с неплохой квартирой в центре. Напрасно он тогда от неё отказался — возможно, у неё какие-то невиданные доселе таланты.       О, а вот и Воропаева, наконец, подвезли. Вернулся, но поздно — Андрей и Катя кувыркаются на Остоженке, пока он мечется в стеклянной башне, как муха в банке. Для неё он и есть муха — назойливая муха, доебавшаяся невовремя, выдернувшая из прелюдии к ночи, сука, любви. Ошейник-то хоть снимет, или у Андрюши новый кинк, который приходится уважать?       У него взрывается голова. Он не может остановить поток самых грязных, отвратительных мыслей, не может развидеть детальные картинки, которые услужливо генерирует разум. Он не может перестать ненавидеть, и не себя, потому что он, блядь, устал это делать изо дня в день, а её. И какого, собственно, чёрта? Он же умный, да? Определённо не тупой. Он был лучшим выпускником их курса, преподаватели в нём души не чаяли, он блестяще сдавал все экзамены на похуях даже тогда, когда зрачки были больше радужек. А может, это не он такой умный, а в Оксфорде одни идиоты? К чему это?.. К тому, что он знает, прекрасно знает, в эту самую секунду знает, что никогда его не колошматило бы так из-за одного только уязвлённого эго. Да свали от него хоть Мисс Вселенная, ему было бы всё равно. Потому что всегда найдутся десять других.       Десять Кать уже не найдутся.       Он потерял её насовсем. И не потому что не может сделать её своей — может, и легко. Она сама хотела его тогда в кабинете так, что дрожала. Она всего лишь несколько часов назад его целовала. Но он нужен ей здоровый, нормальный, ЦЕЛЫЙ. А ему таким никогда не стать.       Окажись она сейчас здесь — и он сомнёт её, морально и физически. И так будет всегда. Она будет страдать вместе с ним, но, в отличие от него, незаслуженно.       Да и кто ей нужен? Что она видит перед собой? Красивое лицо, а точнее, презрительную рожу? Что слышит? Глубокий голос с интонациями, которые оттачивались и шлифовались годами? А где во всём этом он? Где Саша?       Где Саша?..       В детстве он надевал на голову коробку из-под игрушек и думал, что его нет, просто потому что сам ничего не видел. И родители спрашивали: «Где Саша?» Он срывал коробку и смеялся. Он себя находил.       Где, сука, Саша? Как сорвать с башки коробку? Только вместе с башкой? Как найти себя? Он ни хера не видит. Ни зги, как самой тёмной ночью в самой глухой глуши.       Детство. Даже детство было дано ему взаймы, потому что он вообще не должен был родиться. До него у мамы было три выкидыша, и это всегда были мальчики. Мальчик никак не получался. Получился. Получился, чтобы всё проебать.       Ему дали всё. Всё, блядь, буквально ВСЁ. Столько не дают в одни руки. Любящих родителей, здоровье, мозги, происхождение, лучшее образование, внешность, денег больше, чем нужно человеку, полный комфорт с детства и по сей день, интересную работу и долю в крупном бизнесе. Самое большое потрясение — школа, в которой не было Жданова и Малиновского, и одноклассники, считавшие его юродивым, не от мира сего, но лишь потому, что он смотрел на этот мир и не понимал: где же наёбка? Её же не может не быть? Он во всех видел врагов, ведь кто-то обязательно должен был отобрать у него всё, почему-то доставшееся ему. Он с самого детства смотрел вокруг, смотрел ящик и знал, что придёт и его час. Его взорвут, посадят на перо, заразят СПИДом, обольют кислотой, его лишат родителей, которые умрут во цвете лет. Потом он задолбался ждать и создал ад собственными белыми ручками, никогда не знавшими настоящего труда.       Чем он оправдывал себя? Теперь уже не вспомнить. У него не было ни одного оправдания. Он не искал любви, не пытался забыться и сбежать от бытия — разве что от его невыносимой лёгкости. Он, наверное, и не думал об оправданиях. Зачем, если он от рождения грёбаный принц крови, если ему даже полагается пережить пару-тройку зависимостей, чтобы потом было о чём поговорить с сыном, который обязательно пойдёт по стопам отца.       И он добился своего — изуродовал идеальную панораму своей жизни. Изуродовал самого себя. Чуть не умер — в день, отмеченный событием, которое случилось вопреки всему — в день своего рождения.       День рождения и едва не случившейся смерти.       День, когда заплатил по счетам — как и боялся.       Тогда всё пошло не так. Из-за сильной интоксикации он блевал дальше, чем видел. У него начались галлюцинации; он понял, что сердце бьётся в очень странном ритме — если бы его переложили на ноты, получился бы, наверное, очень бодрый панк. Он стал ничем, испуганным ничтожным червём, почти не осознающим себя, но остался собой: ему было стыдно звонить врачам, хотя номер скорой элитной спецклиники был первым в списке избранных. Иногда он набирал его и сбрасывал, чтобы номер оставался последним набранным — тогда шансы в критический момент ткнуть в экран правильно увеличатся.       Но не в тот раз. В тот раз он даже в полном неадеквате чувствовал, как грязен и отвратителен, как бесконечно унижен самим собой и своим истерзанным организмом. Никто не должен видеть такое. Даже баснословно дорогие врачи, видевшие и не такое. Такого его не может видеть никто. Это сидело в подкорке, как молитва в голове аскета-фанатика.       И он позвонил отцу, потому что отец любил его ужасно, фанатично. Отец сдувал с него пылинки, поэтому от рвоты наверняка отмоет и сдаст врачам уже чистенького сына — так, наверное, за него автоматически решил мозг. Он не помнит, что сказал отцу. Не может вспомнить, как ни пытался. Он знает, что добрёл до двери, открыл её и упал.       А родители сели в автомобиль и помчались к сыну, на ходу вызывая скорую. Отец был отличным водителем, может, даже лучшим из всех, кого он знал. Если бы не панический страх, он нашёл бы способ избежать столкновения с вылетевшим навстречу джипом.       Если бы не сын, родители остались бы дома. Это неотменимая, ужасная правда. Он мог просто позвонить врачам, но эго пробилось сквозь всё, преодолело толщу тотального невменоза, работало даже тогда, когда сердце почти встало. Родители погибли, но всё равно успели его спасти, сделав то, что должен был сделать он.       Никто об этом не знает.       Потом было заведено уголовное дело, водитель джипа был признан виновным, а биллинг звонков потерпевших незаметно пропал из дела — всё равно его делали галочки ради. Он занёс в нужные кабинеты, расплатился с врачами как Рокфеллер и остался один на один с последствиями своего выбора.       Жить с этим невозможно, но он исправно пытается. Просыпается с утра, надевает важное лицо, включает характерные интонации и как-то живёт. Ест, спит, решает вопросы, трахается, зарабатывает и тратит деньги. Позволяет себе думать, что может лежать в обнимку с Катей, как будто имеет на это право. Как будто может дать ей что-то кроме изъедающего его изнутри яда. Как будто собирается однажды стать отцом. Никогда — потому что дети несут ответственность за грехи родителей.       После выхода из комы он ещё больше помешался на чистоте и стерильности. Никаких лишних вещей ни в квартире, ни в офисе. Он отказался от всего запрещённого и сменил всё, что мог сменить: жильё, машину, гардероб. Из всех незначительных материальных вещей, заставших его прежнего, в новой жизни осталась только та самая подвеска — голова тигра. Он купил её в тот день, уже будучи изрядно весёлым. Её, в отличие от одежды, отмыли от всего, что из него вышло, и отдали ему в прозрачном пакетике. Обычно он носит её, когда совсем хреново, в последнее время — постоянно. Логики в этом нет, потому что при взгляде на неё становится только хуже. Но этот тигр — его страховка, напоминание и объяснение, почему к старым привычкам нельзя возвращаться никогда, даже если всё кажется совсем невыносимым.       Вот и сейчас, лёжа на полу и не помня, как там оказался, он смотрит в пустые глаза маленькой головы, болтающейся на запястье. Рядом валяется айфон с треснувшим стеклом.       Он снова набирает Катю; она почему-то отвечает с одного гудка.       — Да?!       — Звони Стрелецкому. Я больше не могу с собой жить.