nobody’s son, nobody’s daughter

      — Мы перестарались, — повторяет Катя. — Мы перестарались, Андрей.       — Успокойся. Ничего с ним не случится.       — Откуда ты знаешь?! Неужели тебе совсем не страшно?       — Катя, успокойся, пожалуйста.       Саша позвонил только что — сообщить о расставании с Алисой, а потом сделал вид, что хотел поговорить с Андреем. Катя чувствует, что разыгранной сценкой они разозлили его по-настоящему, хотя он ничем этого не выдал.       — Пойду переоденусь в нормальную одежду, вдруг понадобится поехать к нему.       Она надевает любимое оверсайз-худи и просторные штаны и едва ли не плачет, сама не понимая, почему. Всё это начинает казаться ей пустой затеей. Она невольно задумывается о том, что сказали бы о ней родители; несмотря на совет Саши быть хозяйкой собственной жизни, она не может перестать вести воображаемые диалоги с отцом и матерью. В последние несколько месяцев они неизбежно сводятся к тому, что их дочь оказалась полным разочарованием.       — Сними с меня чокер, пожалуйста, — хмуро просит Катя, появившись в гостиной.       Выполнив её просьбу и убрав коробочку с украшением в сейф, Андрей уходит на кухню и возвращается с бокалами и бутылкой белого вина.       — Я не хочу, спасибо.       — Как скажешь, — кивает Жданов. Наливает себе немного и с беспокойством косится на Катю.       — Знаешь… — задумчиво произносит она, забираясь на диван с ногами и обнимая большую подушку. — Я хочу закончить наш спектакль.       Он отпивает вино и обдумывает её слова.       — Пока рано.       — Почему? — вскидывается Катя.       — Потому что Саше нашему нужен стимул, а если он поймёт, что ты свободна, решит, что можно не менять свою жизнь. Посмотрит на тебя выразительно, и всё. Ты дашь слабину. К тому же, — Андрей поднимает вверх указательный палец, — я ещё не все намеченные курсы прошёл.       Катя улыбается.       — Ладно, уговорил. Андрей…       — М?       — А зачем люди вашего круга остаются в отношениях, в которых нет любви?       — Почему тебя только наш круг интересует? По-моему, проблема для всех актуальная.       — Да просто… Понятно, почему могут оставаться вместе те, у кого бюджет на двоих сорок тысяч и ипотека. А вы?.. Саша и Алиса, ты и Кира…       — Как видишь, мы оба больше так не делаем. Ты, как и все… — он осекается, чтобы найти корректное слово.       — …пролетарии, — подсказывает Катя.       — Ну, пусть так, — усмехается Андрей. — Ты, как и все пролетарии, питаешь иллюзию о том, что деньги означают свободу. В определённом смысле это так, конечно. Свободу лечиться в прекрасных клиниках, получать лучшее образование и путешествовать, но этим список и исчерпывается, пожалуй. В остальном они больше связывают, чем раскрепощают. Деньги страшно потерять. Поэтому всю жизнь мы делаем всё, чтобы их приумножить. В том числе окружаем себя определёнными людьми, посещаем определённые тусовки. Алиса, вероятно, видела в Сашке выгодную партию, раз у её отца проблемы. Что он видел в ней — не знаю. Удобное существо, которое можно выводить в свет и не вызывать вопросов. А я и Кира… Когда-то мы были по-настоящему влюблены, но это было давно и очень недолго. Потом мы просто оставались друг с другом по инерции. Пока у меня от неё дух захватывало, я ей не изменял, кстати. А когда она начала ревновать меня к каждому взгляду и лайку… Думаю, ты в курсе, к чему всё пришло. Я люблю женщин, ничего не могу с собой поделать, — Андрей беспомощно, даже трогательно разводит руками. — Да и не хочу, если честно. Почему я должен насильственно себя менять? Если встречу ту, с которой будет классно быть моногамным, — отлично. Нет — тоже хорошо. Я люблю лёгкость. И, в отличие от Сани, никогда не жду ни от кого подвоха. Смотрю на мир открытыми глазами и хочу привносить в него только радость, так что мы с ним как два полюса. А Ромка где-то посередине.       — Он любит Нику?       — Она тебе понравилась, да? Ты ей тоже, кстати. Как ответить на твой вопрос — не знаю. Влюблён — да. Но тоскует по прошлой жизни.       Катя вздыхает и проваливается в беспокойную дрёму, то и дело сжимая подушку до побелевших ногтей. От вибрации айфона она мгновенно просыпается и сразу же отвечает на звонок.       — Да?!       — Звони Стрелецкому. Я больше не могу с собой жить.       Эти слова Саши обухом ударяют её по голове.       — Я сейчас приеду.       — Не надо, — в этих словах нет присущей ему властности.       — Я приеду, — настаивает Катя.       — Ладно…       Она нажимает на «отбой» и кричит как сумасшедшая:       — Андрей!       — Что такое? — он выбегает из спальни в пижаме, всклокоченный после сна.       — Я поехала к Саше, он созрел. Велел мне позвонить Стрелецкому.       — Тебя отвезти?       — Нет, я на такси, — второпях надевая ботинки и пуховик, выдыхает Катя.       — Ты только пиши, ладно? Что да как.       — Постараюсь.       Она слетает вниз по широкой лестнице, на бегу вызвав такси. Уже в машине она набирает Матвея.       — Алло, — заспанно бормочет он.       — Матвей, я знаю, что это неприлично, но мы хотим приехать! Мы — то есть я, Катя Пушкарёва, и Саша Воропаев.       — Катя… Воропаев… А! — врубается Матвей. — Отлично! Сейчас растолкаю босса. Случай сложный. Я сообщу, как можно будет выезжать.       — Ты золото!       — Самоварное.       Когда Саша встречает её на пороге квартиры, сердце её падает куда-то в область пупка — настолько плохо он выглядит.       — Выключи это, пожалуйста, — устало говорит он, захлопывая дверь.       — Что? — не понимает Катя.       — Жалость в глазах.       — Это не жалость, а сострадание.       Он проходит на кухню и нажимает на одну из многочисленных кнопок мудрёной кофемашины. Катя почти воровато плетётся за ним. Он стоит к ней спиной, и она осторожно кладёт руку ему на плечо.       — Как ночь с Андреем? Я, наверное, здорово всё испортил.       Она убирает руку.       — Ты ничего не испортил.       — Успели, значит? Поздравляю.       Саша забирает две маленьких чашки с ристретто и протягивает одну ей.       — Спасибо.       Он быстро выпивает крепчайший кофе, глядя ей прямо в глаза. Ставит пустую чашку на столешницу и спрашивает:       — Как у тебя это получается?       — Что?       — С одним спать, а на другого вот так смотреть.       — Как «вот так»?       — Как будто не спала с тем другим.       Катя борется с соблазном сказать ему правду.       — Ты просто мало что знаешь о женской душе, — брякает она первое, что приходит в голову, потому что ответа на его вопрос у неё, конечно, нет.       — Боже, вот это пафос. У меня две сестры, забыла?       — Ну и что? Ты с ними редко общаешься.       Катя отворачивается, чтобы лицо её не выдало. И холодеет, когда ощущает его близость и дыхание, касающееся правого уха.       — А ты мне не врёшь? — вкрадчиво интересуется он.       — Нет, — она поворачивается к нему и смотрит с вызовом.       И происходит самое прекрасное и ужасное, что только может произойти: он её целует. Агрессивно, почти кусаясь как раненый зверь, сумасшедше и так хорошо, что мысли в голове просто гаснут. Свет выключается, и всё. Его руки сжимают её запястья — она понимает это только по боли, разливающейся в них и граничащей с удовольствием. Нет ни воздуха, ни опоры под ногами, ни её собственного тела — ничего.       Разве что проклятые совесть и чувство долга, вшитые в Пушкарёвых с рождения.       — Саша, — прошептать его имя получается лишь тогда, когда он отрывается от её губ и переключается на шею; у неё подкашиваются ноги и немеет язык, но она хочет ему противостоять. — Саша!       Она пытается вырваться, оттолкнуть, но он держит её удивительно крепко.       — Воропаев! — орёт она.       Он вздрагивает и наконец-то ослабляет хватку.       — Нам сейчас ехать к Стрелецкому.       Он медленно отстраняется и старается привести дыхание в норму, своим откровенным разочарованием напоминая ребёнка, которого лишили сладкого. Выглядит он при этом гораздо лучше, чем пятнадцать минут назад.       — Я заберу тебя у Андрея, — тихо и уверенно обещает Саша.       — Только я не вещь, — холодно напоминает Катя. — Сделай так, чтобы я сама этого захотела.       — Ты и так этого хочешь. У тебя только что пульс по всему телу бился, как у загнанного кролика.       — Пульс — это ещё не вся я.       — Ты невыносима, — он почти её хвалит.       — У тебя учусь, — пожимает плечами Катя.       Жужжит айфон — Матвей оповещает, что Стрелецкий готов их принять. Саша не отдаёт ключи от BMW сразу, пытаясь сыграть в «А ну-ка отбери», но Катя прекрасно понимает, что эта напускная весёлость — не более чем попытка спрятать собственный страх перед встречей с психологом.       Воропаев то и дело косится на неё, пока она уверенно ведёт автомобиль, и наконец спрашивает:       — А Андрею вот это всё как?       — Что именно?       — То, что ты срываешься ко мне ночью.       — Он не знает, куда я сорвалась.       — И как ты отбрехалась?       — Никак. Просто сказала, что поеду к Юлиане.       — Высокие отношения. Интересно, что он скажет, когда увидит на тебе следы.       — Можешь не предвкушать наш разлад, — снисходительно говорит Катя. — Ничего он не скажет. Решит, что сам их оставил.       — Да ну?       — А ты думаешь, у нас только ванильные ласки под ме-е-едленный нью-эйдж?       Он закрывает глаза и выдыхает, пытаясь прогнать появляющиеся перед внутренним взором картинки. Это очень тяжело. Это, чёрт возьми, тупо невозможно.       Катя не уверена, что действует правильно. Она не знает, каким он должен быть перед работой со Стрелецким — злым или депрессивным, но меньше всего она хочет, чтобы он впадал в апатию.       Саше до апатии очень далеко — он вглядывается в неё и не может поверить, что несколько часов назад она была с Андреем, а потом — вот только что — стонала от его поцелуев и рвалась к нему навстречу, несмотря на скованные им запястья. Неужели она настолько… порочна?       — Ну что такое? — спокойно вопрошает она. — Ты так дыру на мне протрёшь.       — Просто не понимаю, как ты устроена.       — Очень просто. Или только мужчины могут, приходя от одной женщины, целовать другую? Вам кто-то выдавал сертификат на такую монополию?       — Ты оказалась самой обычной. Тебя этот город сожрал и выплюнул, — болезненно заводится Саша. — Продалась за стекляшку от «Картье».       — А ты сейчас был во власти высоких порывов? — сардонически интересуется Катя. — Просто хотел трахнуть меня на столешнице. И интересна я тебе только до тех пор, пока есть цель «забрать» меня у Андрея. Как добьёшься своего — сразу станет скучно.       Она прилагает все усилия, чтобы в голос не прорвалась горечь, потому что знает, что права. Его раззадоривает именно то, что кто-то впервые не даётся ему в руки просто за то, что он — это он. Как только всё случится, она перестанет быть целью, маячащей перед самым носом, и потеряет свою нелепую значимость. Это Андрей считает, что она действительно важна Саше, но он просто закоренелый оптимист. Катя же смотрит на вещи реально. Москва действительно её сожрала. Колоссальный город забирает энергию, заново калибрует моральный комплекс и ожесточает. Быстро и навсегда, потому что жить вот так легче и, наверное, правильнее. Без иллюзий.       У Саши кровь закипает от того, насколько она неправа. Хотел бы — трахнул бы. Но ему впервые в жизни не хотелось торопиться и обращаться с женщиной как с вещью или трофеем. Его интересовал процесс, а не финал, всегда одинаковый. Нравилось ловить реакции и чувствовать, как её пробирает дрожь. Нравилось настолько, что он даже забыл о бесконечно огромном коме из вины и ненависти внутри черепной коробки.       Матвей снова встречает их у входа на замершую ночью стройку. На этот раз в его руках только одна каска.       — А я? — хмурится Катя.       — Вас пускать не велено. Можете возвращаться домой.       — Нет, не могу. Это же не моя машина.       — Возвращайся, — Саша кидает ей ключи. — Я вызову водителя, если что.       — Мне остаться у тебя?       — Как хочешь. Ты же абсолютно свободна… даже слишком, — он ухмыляется.       Матвей наблюдает за ними с профессиональным интересом будущего психолога.       — Вы не друзья, — констатирует он.       — Да мы, собственно, никто, — с фирменной воропаевской интонацией отвечает Саша, прячась за удобную маску. — Ладно, ведите меня в ваш пыточный вагончик.       Катя до рассвета гоняет на BMW и рыдает, сбрасывая дикое нервное напряжение. Со стороны, наверное, кинематографично. Только очень одиноко и страшно.