nobody’s son, nobody’s daughter

      «Пыточный вагончик» встречает уже знакомой атмосферой странного уюта посреди грязи и хаоса. Стрелецкий во всём чёрном сидит за маленьким столом с кружкой чая и тарелкой с дольками лимона. У Воропаева зубы сводит от кислого аромата.       — Доброй ночи, Александр Юрьевич. Присаживайтесь. Чаю?       Он отказывается. Снимает каску и занимает место напротив психолога.       — Почему вы здесь именно сегодня? — не глядя на него, спрашивает Стрелецкий.       — Не знаю, — Воропаев испытывает острое желание отсюда убраться.       — Александр Юрьевич… — по усталой интонации Стрелецкого понятно, что он уже не раз говорил то, что собирается сказать. — Предлагаю договориться сразу: вы отвечаете на мои вопросы честно. Как будто самому себе.       — Потому что наступил предел, — цедит сквозь зубы Воропаев лишь потому, что так всё это быстрее закончится.       — Развейте мысль, пожалуйста.       — Я виноват в гибели своих родителей. Я больше не могу жить со всем, что происходит в моей голове. Я пытался, но это невозможно.       Он откидывается на хлипкую стену и закрывает глаза.       — Вы хотите избавиться от чувства вины?       — Нет, — не открывая глаз, отвечает Воропаев. — Хочу научиться с ним жить.       Стрелецкий делает глоток чая и съедает дольку лимона, не меняясь в лице.       — Жить в компании этого чувства невозможно. Можно его вытеснить, переосмыслить, принять… отпустить, наконец. А вы, как я понимаю, хотите именно чувствовать свою вину ежедневно и при этом не сойти с ума.       — А как иначе? — вскидывается Воропаев.       — Да я уже рассказал, как. Но в вас очень силён эгоизм.       — То есть добровольный отказ от счастья и успокоенной совести — это эгоизм?       — Конечно, — улыбается Стрелецкий, словно сам воплощал в жизнь такую схему. — Вы хотите быть мучеником.       Помолчав несколько минут и не услышав возражений, он продолжает:       — Ваши родители погибли, потому что в их автомобиль на высокой скорости влетел огромный джип, за рулём которого был нетрезвый водитель. Насколько мне известно, он сейчас отбывает наказание. Объясните, в чём ваша вина.       — Не могу. Об этом никто не знает.       — Вы верующий человек?       — Нет. В традиционном смысле этого слова. Но не атеист.       — Верите в высший разум?       — Не знаю… — Воропаев раздражается. — В космос.       — Тогда в вашем понимании об этом знает как минимум космос.       — Хорошая попытка, Артём…       — …Александрович.       — Именно. Но меня так просто не развести.       Он за всю свою жизнь ничего не хотел так, как сбежать из этого места немедленно и никогда не возвращаться к идее терапии даже мысленно. Он знает, что Стрелецкий добьётся своего, что неизбежно придётся впервые озвучить правду, которая в панике мечется сейчас внутри чёрной птицей. Очень удобно хранить её там, потому что тогда можно иногда врать себе, что она вообще ни разу не правда, а просто порождение его разума. Как только она станет известна кому-то кроме него, она превратится в факт. Это страшно настолько, что он почти ощущает, как натянутые подобно канатам нервы ходят ходуном; слышит, как скрипят кишки, напоминая поезд, меняющий один путь на другой; как выпукло и гулко бьётся сердце, расшатывая грудную клетку.       — Я обдолбался, позвонил им, они сели в машину, чтобы ехать ко мне, — на бешеной скорости произносит Саша и чувствует, как из всё ещё закрытых глаз скатываются несколько злых слезинок.       — Теперь то же самое, но не скороговоркой.       Он вскакивает, устремляется непонятно куда, ничего не видя, и врезается в Матвея, о существовании которого успел позабыть.       — Я не могу, — он дышит глубоко и громко, истерически, будто с каждым вдохом пытается вобрать в лёгкие весь воздух, который есть в вагончике. — Я…       Сердце колотится так же безумно и страшно, как тогда.       — Я сейчас умру, мне плохо, я…       — Не умрёте, — Стрелецкий спокоен. — Это всего лишь паника. Пожить всё же хочется, да? — подмигивает он.       Саша придушил бы его — если бы его самого не душил ужас настолько всеобъемлющий и пробирающий до каждой клетки, что сомнений не остаётся: ему сотни тысяч лет, и всякий раз он поднимается из глубины веков — жестокий, первобытный и подстерегающий каждого человека ежесекундно, ожидая своего часа где-то в тени, совсем рядом. Страх исчезновения. Страх смерти. Тот самый экзистенциальный страх, отравляющий жизнь и придающий ей смысл. Испытывали ли его люди, ещё не умевшие говорить? Оставались ли с ним наедине, скованные параличом, который не способны были понять?       — Сядьте, — невозмутимо диктует Стрелецкий. — Сядьте, опустите вашу бедную голову как можно ниже и дышите. И выдыхайте почаще.       Он повинуется, чувствуя на затылке прохладную руку психолога. Обычно он ненавидит прикосновения чужих людей, но этому не противится — не до того. Минут через пять, показавшихся вечностью, ему становится легче.       — Повторите то, что сказали.       Саша поднимает голову и смотрит на него подстреленным волком — вся напускная жёсткость в нём выключилась.       — Издеваетесь? — хрипит он.       — Важно это проговорить.       — Я ОБДОЛБАЛСЯ, БЛЯДЬ! Позвонил им! Они сели в машину и поехали ко мне! Если бы не я, они остались бы дома!       — Вам стало легче?       — НЕТ!       Он выкрикивает это быстрее, чем успевает подумать, и лишь потом понимает: ему парадоксально стало чуть менее невыносимо. Человек услышал его правду, но смотрит на него без осуждения, и сознание цепляется за это как за спасательный круг в надежде, что он ещё выплывет из этого болота.       — Да… — неохотно признаёт он спустя несколько долгих мгновений.       — Что ж, вы не так безнадёжны, как я предполагал, — радостно заключает Стрелецкий. — Сегодня суббота, верно? У меня к вам внезапное предложение.       — Надеюсь, не руки и сердца.       — Да ну что вы, Мотя меня не простит, — усмехается Стрелецкий. Матвей, сидящий на покосившемся табурете, закатывает глаза. — Я хочу побывать в вашей квартире. Или даже пожить в ней несколько дней.       Саша смеривает его непередаваемым взглядом.       — Надоело мне ютиться в вагончике, — разводит руками психолог. — Хочется испробовать лухари лайфстайл.       — Да не вопрос, — неожиданно соглашается Саша. — На моей территории мне будет легче.       — Артём Александрович, а я? — обиженно интересуется Матвей.       — А ты, Матюша, останешься охранять наш храм аскетизма.       — Так я и думал.       — Можешь позвать на свидание мою сестру, — Стрелецкий покровительственно похлопывает помощника по макушке и переводит взгляд на клиента. — А вы не стойте столбом, вызывайте водителя.       Саше его тон не нравится, но он воздерживается от комментариев. Звонит Сергею Сергеевичу и вдруг вспоминает о Кате. Интересно, она вернулась к нему или осталась у Юлианы? Второй вариант предпочтительнее — слишком им тяжело друг с другом.       Полчаса спустя он убеждается, что дома никого нет. Нет, впрочем, и его BMW на подземном паркинге. Странно. Неприятный холодок ползёт по позвоночнику; он машинально проверяет новости в соцсетях, боясь увидеть сообщение о каком-нибудь ДТП на условном Кутузовском, но ничего такого там нет.       — Вы сказали, что это ваша территория, — Стрелецкий, вышедший из душа в полотенце на бёдрах, вырывает его из размышлений. — Но вашего здесь нет ничего. Вы эту квартиру снимаете?       — Нет, это моя собственность.       — Интересно.       Присматривается к Саше и замечает:       — Вы нервничаете.       — Катя до сих пор катается на моей машине.       — О ком больше волнуетесь?       — Серьёзно?       — Напоминаю о нашем уговоре.       — О Кате.       — Давайте поговорим о ней, — предлагает Стрелецкий. — Где она в вашей системе координат? Почему именно она так о вас печётся, что дважды привезла вас к психологу?       — Потому что добрая провинциальная девочка.       Которая спит с его лучшим другом, но это уже детали.       — Почему интонация у вас такая, как будто подразумевается вообще обратное?       — Потому что мир не чёрно-белый. У Кати много… разных сторон.       — Я могу осмотреть квартиру?       — Делайте что хотите. Всё равно ни хера у вас не получится.       — Никаких ограничений нет? — не обращая внимания на его прогноз, уточняет Стрелецкий.       — Я вас в свою голову впускаю, так что нет. Можете хоть прикроватные тумбочки проверять, там нет плёток и страпонов.       Стрелецкий переодевается в домашний костюм и начинает осмотр. Удивительное дело: квартира совершенно роскошная, словно сошедшая со страниц каталога элитной недвижимости, и при этом абсолютно лишённая уюта. Площадь большая, но используется она процентов на тридцать — в каждой комнате полно свободного пространства, ничем не занятого; гораздо больше психологически приятной нормы. Настолько, что особенно впечатлительный агорафоб, пожалуй, пожелал бы поскорее покинуть этот ледяной дворец. Это первое, что бросается в глаза. Второе — полное отсутствие каких-либо фотографий. Лица родителей Воропаеву вряд ли хочется видеть, но из досье, собранного Матвеем, Стрелецкий знал о двух сёстрах и как минимум двух близких друзьях. В конце концов, он мог бы разместить на стенах фото себя любимого, памятных путешествий и событий, но… Ничего.       Самое тёплое эмоциональное впечатление оставляет гардеробная — по её содержимому хотя бы видно, что здесь есть жизнь; правда, почти вся одежда чёрного цвета. Внимание Стрелецкого привлекает длинный узкий шкаф-купе, выбивающийся из общего интерьера и стоящий в отдалении от всего, что связано со шмотками хозяина. Внутри он обнаруживает несколько вещей, которые наверняка принадлежали родителям Воропаева: тёмный мужской пуловер из дорогого кашемира, цветастый женский шарф от «Эрмес» и бордовую бархатную коробочку с двумя обручальными кольцами.       Спальня — настоящий рай холостяка. Огромная кровать, мини-бар, виниловый проигрыватель, несколько зеркал — но, по крайней мере, не на потолке. В прикроватных тумбочках и вправду нет ничего из ряда вон выходящего; зато есть распечатка биллинга звонков Воропаевых от двадцать первого февраля две тысячи двадцатого. Стрелецкий тщательно фотографирует каждую страницу и отправляет находку Матвею с подписью: «Проанализируй и расскажи обо всех интересных абонентах. Срочно».       Пока необычный гость блуждает по его квартире, Саша сидит в гостиной в ожидании Кати, впав в странное оцепенение. Мозг как будто заблокировал воспоминание о пережитом в строительном вагончике и перешёл в режим сохранения энергии. Все чувства притупились. Он лениво кладёт голову на спинку дивана, раскидывает руки и прикрывает глаза. Во тьме возникают образы, рождаются из клубов белого и чёрного дыма, как в Омуте памяти. Чёрное — родители. Его последний разговор с ними в трезвом состоянии — накануне дня рождения, двадцатого февраля. Мама беспокоится о том, что он выглядит всё хуже и хуже.       — Сыночка, уже ведь и люди замечают, что ты не в порядке… Сколько твоих фотографий, на которых ты бледный, потный и с кругами под глазами… Где же твоё самолюбие? Тебе ведь почти тридцать, взрослый мужчина. Как же ты можешь зависеть от этой дряни?       Отец обращается к нему чуть ли не с мольбой:       — Саша, родной мой, рассмотри ты вариант лечь на реабилитацию. Есть отличная клиника, где можно даже продолжать удалённо работать…       Никакого крика. Ни одного упрёка. Только любовь. К нему, слушающему их вполуха и то и дело открывающему мессенджер, потому что какая-то баба, чьего имени он даже не знает, кидает ему нюдсы.       — Да всё нормально будет, па, ма, — беспечно заявляет он, оторвавшись от экрана айфона, на котором извивается женское тело, медленно снимающее бюстгальтер. — Как раз в тридцать я и хотел со всем этим завязать. Нагулялся.       — Сука, как же больно, — шепчет он в настоящем времени и распахивает глаза, чтобы сосредоточиться на чём угодно, только не на этом воспоминании. — Как, блядь, это искупить…       — Счастливой жизнью, — подсказывает стоящий в дверном проёме Стрелецкий.       — Давно за мной следите?       — Некоторое время. Вы задремали, уже рассветает.       Саша очумело смотрит на тусклый свет сумеречного неба, льющийся из окна. Раздаётся звонок в дверь.       Открывать её идёт Стрелецкий. Увидев на пороге его, а не Сашу, Катя удивляется. Выглядит она едва ли лучше Воропаева.       — А я тут дворецким подхалтуриваю, — улыбается ей Стрелецкий. — Заходите, что стоите…       — А Саша где?       — Да вон, на диване. Смакует сплин.       Она проходит в гостиную и опускается на пол рядом с диваном. Прижимается щекой к Сашиному колену и признаётся:       — Я задолбалась врать. У нас с Андреем ничего нет.       — Прости?..       — Нет у нас ничего с Андреем. Было, но давно. После показа. Всё остальное было игрой.       Стрелецкий с интересом прислушивается к их разговору и не вмешивается.       — На хрена? — тупо спрашивает Саша.       — Чтобы тебя разозлить, спровоцировать. Чтобы ты захотел что-то изменить. Ради меня… Только это глупость.       По телу Саши прокатывается волна облегчения, и не потому что Катя свободна — он всё равно её заполучил бы, а потому что она всё-таки не та стерва, которую убедительно изображала в последнее время.       — Я устала, — продолжает она. — Я понимаю, что не являюсь для тебя каким-то великим стимулом, так что притворяться больше не хочу.       Она собирается подняться с пола, но Саша мёртвой хваткой вцепляется в её плечо.       — Иди-ка ты в душ и спать. Ты долго рулила.       — Да я дойду до Юлианы, — вяло отбивается Катя.       — Нет, — властно возражает Саша. — Сделай, как я сказал. Пожалуйста.       — Ух ты, аж целое «пожалуйста»… — ворчит она. — Ладно.       Когда она уходит, Стрелецкий с самым лукавым видом констатирует очевидное:       — Да вы же оба влюблены.       — Знаю, — обречённо кивает Саша. — Лично я влюблён настолько, что борюсь со всеми своими инстинктами… с переменным успехом.       — Потому что уверены, что не заслуживаете простого счастья.       — Естественно.       — Так вы его испытайте хоть раз. Я вам разрешаю.       — В каком смысле?       — В прямом. Думаю, со звукоизоляцией здесь проблем нет?..       — Нет, конечно… — растерянно отвечает Саша.       — Тогда я пойду в гостевую, хоть раз посплю на удобной кровати. А вы свою используйте более интересно. После продолжим нашу работу, — Стрелецкий хлопает его по плечу и удаляется.       Саша остаётся на диване в полном раздрае. Одна часть его хочет остаться здесь, прирасти к этому предмету мебели и слиться с ним до однородности. Вторая, взволнованная и лихая, вибрирует как струна, отдаваясь в стопах и нашёптывая: «Иди к ней прямо в душ». Пока он внутренне мечется как девственник-первокурсник, Катя, судя по звукам, выходит из ванной и закрывает дверь спальни. Момент упущен. Вскоре он сам стоит под потоками воды и думает о том, что она не дождётся его и заснёт, а ему станет совестно её будить.       Так и получается. Когда он приходит в спальню, она уже видит десятый сон, снова завернувшись в одеяло как в кокон. Но стоит ему лечь рядом, как она просыпается и слабо улыбается.       — Видишь, я вся спряталась. Чтобы ты не раздражался.       «Пораздражай меня, пожалуйста».       — Я оценил, — словно слыша себя со стороны, бормочет он.       — Всё в порядке? — она бросает на него обеспокоенный взгляд.       Он резко садится и прячет лицо в ладонях.       — Нет. Ничего не в порядке. Я больше так не могу, — наконец признаёт он.       — Что не так?..       — Я взорвусь, если мы сейчас же не займёмся сексом.       Она прикусывает губу — боится, что из неё вырвется вопль ликования. Подползает к нему и покрывает лёгкими поцелуями спину и лопатки, ластится и обнимает. Саша не представлял, что от таких нехитрых действий внутри может полыхать такой огонь.       — Всё как в грёбаных книжках… — тихо произносит он.       — Что ты там говоришь и кому, если я здесь? — интересуется Катя, нежно кусая его за мочку уха.       От истомы в её хриплом голосе, от мягкости её губ он весь становится тяжёлым. Время трансформируется во что-то тягучее, его, наверное, даже можно потрогать руками — только зачем, если рядом есть Катя? Он хочет видеть и чувствовать только её.       А она хочет дать ему столько нежности, сколько возможно. Целый океан, чтобы его накрыло с головой. Чтобы он узнал, что это такое — когда не ублажают ради денег или статуса, а действительно отдают себя. Одна ночь — а точнее, утро — его не изменит, ведь он устроен противоречиво и сложно и, возможно, вообще решит всё прекратить, но то, что произойдёт сейчас — важный первый шаг.       Саша рад, что ничего не случилось месяц назад в кабинете или сегодня на кухне, что он дождался именно этого момента, когда можно медленно развернуть ненавистное одеяло, открывая самый драгоценный подарок. Стихли его животные порывы, он не спешит и смакует каждое мгновение, каждый вздох, каждое движение её ресниц; да у него и нет сил быть сегодня жёстким и резким, потому что он просто плавится. Катя, кажется, улавливает его состояние и легонько толкает в грудь, чтобы он лёг на спину.       — Я привык вести, — пытается возразить он.       — Чш-ш-ш… — она прикладывает палец к его губам и забирается на него сверху.       — Аккуратнее, я так долго не выдержу.       — А ты постарайся.       У него не получится — она такая мягкая и тёплая, и вся его. В голове проносятся обрывки недавних злых подозрений, и становится смешно.       — Поцелуй меня, — просит он, чтобы стереть из памяти последние следы того бреда.       — Вот это да, — хихикает Катя. То, что она трясётся, ни черта ему не помогает. — Сам Александр Воропаев не приказывает, а просит его поцеловать.       — Не беси, — с притворной строгостью говорит Саша. — А то прикажу.       Она целует его так неторопливо и сладко, что у него сводит не только тело, но и душу, и все мысли смывает волной чистого наслаждения моментом. Кроме одной: «Сейчас, сейчас, сейчас, немедленно».       — Ка-а-ать… — выдыхает он, отрываясь от неё. — Там в ящичке справа от тебя…       — Не нужен мне твой ящичек, — весело отвечает она, проходясь языком по ложбинке между ключиц. — Я полтора месяца на таблетках.       — Очень интересно, — на секунду его адское возбуждение отступает. — Это ещё почему?..       — Не знаю, — она застенчиво ёрзает, вырывая из него почти болезненный стон и улыбаясь его реакции. — Увидела тебя и… Не знаю. Интуитивно надеялась…       — Всё, ни слова больше, а то твои надежды не сбудутся.       Она смеётся и исполняет его желание. Когда их контакт становится полным и она замирает, привыкая и проживая это ощущение, у него белеет в глазах. Зрение возвращается быстро, и одной картины перед ним достаточно, чтобы не сдержаться.       — Делай что-нибудь, или сделаю я, — сердится он.       — Это угроза? — Катя поднимает бровь, двигается нарочито медленно и снова застывает.       Оказывается, силы у него всё-таки есть.       — Всё, — от этого слова ей жутко и горячо одновременно. — Ты официально напросилась.       Он скидывает её с себя и распластывает поперёк кровати.       …После он лежит головой на её груди, не помня даже, как там оказался. Она гладит его по взмокшим волосам — банальная сцена, но такое с ним впервые, потому что слишком интимно, слишком не соответствует его образу.       — Знаешь… — задумчиво произносит она. — У многих мужчин во время… Ну…       Он неохотно отстраняется и ложится на бок, опираясь на локоть, чтобы видеть её лицо.       — Оргазма, Кать, — фыркает он.       — Ну да. У них такие глаза, что пожалеть хочется. А у тебя — нет.       — А у меня какие?       — Ну-у-у… — она мечтательно улыбается. — Пронзительные, серьёзные. Властные даже.       — А можно поподробнее… — он невесомо касается пальцами её бедра, и кожа под ними покрывается смешными мурашками. — У тебя много мужчин было?       — Четыре. Включая Андрея. Это много?       — Нет, но я удивлён, что в родном городе ты умудрилась откопать целых троих. Слушай, а у Андрея какие глаза? Я, пожалуй, всё о нём знаю, кроме этой бесценной информации.       — Нехорошо спрашивать такое про друга, — веселится Катя.       — А мне пофиг. Хочешь, потом обсуди с ним меня.       — Нет, ты — это… Ты отдельно, в общем. У Андрея… Как у доброго волшебника, — подумав, выдаёт она.       Он невольно начинает ржать.       — Боже… В этом весь Жданов. Сеет добро и семя, не щадя себя.       Она тоже смеётся.       — Только не потешайся над ним потом.       — Не буду. Неплохой предвыборный лозунг, кстати. «Сею добро и семя».       — Саш…       Сейчас она спросит что-то серьёзное.       — А когда про тебя говорят, что ты уехал в Питер к родственникам… Что это на самом деле означает?       — Что я на самом дне и пью как не в себя. Я знаю, о чём ты… О той пятнице, когда был показ. Это было накануне… Накануне годовщины смерти родителей.       — А историю про тигра расскажешь? — она дотрагивается до браслета на его запястье.       — Расскажу. Но не сейчас. К слову об украшениях… Колье для Киры покупалось?       — Конечно. А ты правда поверил, что Андрей мог подарить мне такую дорогущую хреновину?       — Наверное, я просто хотел в это поверить. Чтобы, как барон Мюнхгаузен, вытащить самого себя из болота за волосы. Кать… — он привлекает её к себе и целует в шею, заключая в кольцо своих рук. — Давай спать. Я тебя дико хочу, но спать хочу больше. Прости, сегодня без подвигов.       — Я сейчас обижусь, — она демонстративно пытается выбраться из его хватки. — Мне от тебя подвиги не нужны. Ну, разве что на ниве психотерапии.       — Не напоминай.       Он обнимает её со спины и вдыхает запах её волос.       — Ты пахнешь мной. Мне нравится, — сонно произносит он.       — Саш…       — М?       — А что, правда дико хочешь?       Вместо ответа он кусает её в плечо.       — Спи.       Он отрубается мгновенно, а Катя если и засыпает, то ненадолго — ей слишком хорошо и больно одновременно. Нет никакой гарантии, что это не первый и последний раз, когда он обнимает её вот так.       Стрелецкий напоминает о себе громким стуком в дверь около часа дня.       — Просыпайтесь, подопытный! — орёт он. — Время расти над собой.       — Ой, бля… — ворчит Саша. Разлепляет глаза, шарит по кровати руками и не обнаруживает Катю. — Так, а где…       — Потерял? — она выходит из его ванной в полотенце и с влажными волосами.       — Успел расстроиться. Я сейчас в душ, не хочешь присоединиться?       — А Стрелецкий?.. — Катя косится на дверь.       — Там он нас не достанет.       — Ну… Хорошо, — решается она. — Только Андрею напишу, что всё в относительном порядке, а то от него три пропущенных.       Когда Катя робко заходит в просторную душевую кабину, её появление вырывает из тяжёлых мыслей, пожирающих его с самого момента пробуждения в новую реальность. Чувство вины за каждую положительную эмоцию, испытанную за последние несколько часов, разъедает душу, и страшно сделать что-нибудь не то, сорваться, уничтожить Катю морально и окончательно похоронить себя. Он балансирует на острой и скользкой грани, но не подаёт вида — во всяком случае, так ему кажется.       — Ты нервничаешь, — сочувственно говорит она и прижимается щекой к его спине.       — Так заметно?       — Лопатки напряжённые.       Он разворачивается к ней и целует, потому что только так можно как по щелчку пальцев остановить поток мысленного дерьма, наматывающего круги по нейронным сетям. Он хочет её до исступления, и физическое желание — лишь самое поверхностное выражение этой странной потребности именно в ней.       Он прижимает её к стене, чувствует её горячие руки и ноги, обвивающие его спину, стремится к ней навстречу и любуется тем, как она пропадает в нём, как в её глазах отражается только он и читается только его имя. Он боится, что у этого есть название, и не хочет о нём думать. Слово из шести букв вспыхивает в его мозгу и тут же гаснет, не задевая сознания, оставаясь бессознательной правдой, которую он предпочитает пока забыть.