nobody’s son, nobody’s daughter

      «Я знаю, что всё в порядке. Всё утро был на проводе со Стрелецким. Мы кое-что готовим. Просто хотел узнать, как ты».       Катя откладывает айфон и вздыхает. Сообщение Андрея ничуть не успокаивает.       — Да, Колька, ты — человек-тайминг, — Катя старается беззаботно улыбаться лучшему другу. — Свалился как снег на голову, а его тут и так немало нападало.       Зорькин прилетел в Москву сегодня днём, захватив с собой лишь до смешного маленькую дорожную сумку и приглашение на работу в головном офисе крупной айти-компании. Стрелецкий, узнав об этом, с энтузиазмом отправил Катю восвояси — возиться с очередным новоиспечённым москвичом. Саша его поддержал.       Теперь они с Колей сидят у большого окна в одной из кофеен на Патриках и пытаются не замечать большого розового слона, парящего в воздухе. Зорькин первым устаёт притворяться, пока Катя любуется Малой Бронной, купающейся в солнечном свете. Редкое для московского марта явление.       — Кать… Что за хрень пишут про тебя в разных телеграм-каналах?       — Смотри, в честь твоего переезда даже солнце включили.       — Я польщён, — кивает Коля и поправляет очки. — А на вопрос ответишь?       Какая-то холёная девица фотографирует их исподтишка.       — Чёрт… — ругается Катя. — Господи, когда я подростком смотрела «Сплетницу», не предполагала, что буду в ней жить. Слушай, пойдём отсюда?..       — Сама меня сюда привезла, — ворчит Коля. — Мне и «Шоколадницы» хватило бы.       — Не прибедняйся, — фыркает Катя и расплачивается с официантом, мгновенно пришедшим на её зов. — Твоя зарплата явно раза в два больше моей. А сюда мы приехали, потому что здесь очень вкусно и прекрасный вид.       — Спасибо, — улыбается ей официант, отдавая им бумажный чек.       — Тыща восемьсот за два кофе и две ничтожные зефирины?! — Коля изумлённо моргает, вчитываясь в чек.       — Наш флэт уайт был признан вторым на чемпионате мира среди бариста, — с величайшим достоинством отзывается официант.       — Сколько ж тогда за первый платят… — бормочет Коля, обматываясь шарфом.       — И не ничтожные зефирины, а нежнейшие меренги со свежими ягодами. Иными словами, легендарный десерт «Павлова».       Отстояв честь заведения, официант поворачивается на каблуках и, гордо хмыкнув, уходит.       — Добро пожаловать в Москву, — смеётся Катя и оставляет чаевые через кьюар-код.       Они выходят на полупустую улицу. Изнеженные жители ЦАО неохотно выбираются из своих комфортных квартир в холодные по здешним меркам выходные. А им с Зорькиным хоть бы хны — что такое минус семь для тех, кто привык к сибирской зиме?       — Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминает Коля, когда она берёт его под руку.       — Коль… Может, не надо?       — Так, мы друзья или нет? — справедливо бесится Зорькин.       — Ладно, ладно, — со вздохом соглашается Катя.       Они поворачивают в сторону Бульварного кольца и незаметно для себя выходят к Яузе, пока она рассказывает свою невесёлую историю.       — И что, сегодня какой-то важный день для этого твоего Воропаева? — выслушав её монолог, спрашивает Коля. — А красиво тут!.. — он вертит головой и задерживает взгляд на Котельнической высотке.       — Да никакой он не мой. Он свой собственный, как кот Матроскин. А важный сегодня день или нет, знает, видимо, только Стрелецкий. Позвоню-ка я Андрею…       Катя достаёт из кармана пуховика айфон и ищет Жданова в списке контактов.       — Да внесла бы уже в список избранных, — советует Коля.       Она машет на него рукой, держа айфон возле уха.       — Да, привет… Слушай, что вы там придумали?.. Не телефонный разговор? Я на Яузе, а что? Ну хорошо. Только я не одна, а с лучшим другом. Ладно. Скоро будем.       Катя завершает вызов и открывает приложение для вызова такси.       — Что, я вот так сразу попаду в наивысшее общество? — притворно изумляется Коля.       — Ага. Только если тебе что-нибудь нальют, не интересуйся стоимостью и не пытайся доказать, что ослиная моча не может стоить десятки тысяч за бутылку.       — Ой, как смешно, Пушкарёва!       Катя показывает ему язык и вдруг признаётся:       — Мне тебя очень не хватало.       — Так, прекрати, а то я сейчас расплачусь. Мы ведь с тобой уже люди немолодые, сентиментальные…       Он крепко её обнимает. Она и правда скучала — сложно и страшно было без единственного человека, который знает её настоящую и никогда не постесняется поставить её на место, если она вдруг зарвётся. Что он и делает, когда к ним подъезжает чёрный автомобиль бизнес-класса.       — Вот не предполагал, что в твоём организме дремал буржуй.       — Зорькин, я на этот заказ потратила бонусные баллы.       — Да садись уже, барыня. Вон, тебе и дверцу открыли… — он кивает на водителя, который стоит на пронизывающем ветру в одном лишь строгом костюме.       Катя благодарит его и забирается в тёплый салон. Несмотря на свою закалку, она успела продрогнуть. Коля дверь открывает сам и садится рядом, старательно сохраняя нарочито осуждающую мину.       — Ничего, через месяцок и ты привыкнешь к комфорту, — обещает ему Катя.       — А вот и нет! Я стану айтишником обыкновенным. С тремя вещами в гардеробе, которые я буду стирать раз в полгода.       — Я этого не допущу.       — Не сомневаюсь. Ты-то здесь побрякушку по цене квартиры выгуливала.       — Ты не мог бы сказать это ещё громче?       Голубые сумерки, незаметно окутавшие город, наводят тоску. Катя прикрывает глаза и пытается представить, о чём разговаривают сейчас Саша и Стрелецкий. Хоть бы у него всё получилось. Не ради кого бы то ни было, а ради себя.       …Позже этой ночью в башне «Федерация» знаменитый психолог орёт на упрямого клиента, меряя гостиную широкими шагами.       — Вы — слабак, Воропаев! Вы не то что поставили жизнь на паузу — вы на стоп-кран нажали!       Саша невозмутимо сидит в кресле и смотрит на него абсолютно безразлично.       — Ну и что?       — Ну и что?! — повторяет Стрелецкий. — НУ И ЧТО?! Оглянитесь вокруг, любезный Александр Юрьевич! Взгляните на эту, с позволения сказать, квартиру! Вы живёте — нет, не живёте! — СУЩЕСТВУЕТЕ в мавзолее!       — Это и есть ваш знаменитый метод? — скучающе вопрошает Саша. — Связки надрывать?       — Вы спускаете свою жизнь в унитаз не потому что чувствуете ответственность за смерть родителей, — Стрелецкий почти выплёвывает эти слова, всем своим видом выражая презрение. — Вы банально не хотите никакой ответственности. Вы боитесь жизни, а на ваших дражайших родителей вам давно наплевать. Вы просто наслаждаетесь ролью страдальца и всеми разрушениями, которые сеете вокруг. Лакаете дорогой алкоголь, кривите лицо и распространяете энергию мертвечины.       — Ты совсем берега потерял, блядь?! — Саша из кресла не встаёт, а почти катапультируется, и хватает Стрелецкого за грудки. — Что ты знаешь о том пиздеце, в который я просыпаюсь каждый день?       — Что, мы уже на «ты»? — высокий, физически развитый Артём легко отрывает от себя Воропаева и отправляет его обратно в кресло одним толчком в грудь. — Хочешь, приведу в пример твою Катю?.. — он зависает над Воропаевым, выбирая самую мерзкую из всех физиономий в своём арсенале. — Мы с Матюшей не поленились, изучили биографию девочки и поболтали с её одноклассницей. Отец Кати умер от инсульта в две тысячи семнадцатом, мать после не протянула и полутора лет, отдала богу душу в девятнадцатом.       — Я знаю.       — Мало ты знаешь. И наверняка ни хера не спрашивал, потому что ЗАЧЕМ, когда можно глушить вискарь и думать исключительно о себе, правда? Так вот я тебе расскажу, как жилось Кате между пиздецом А и пиздецом Б. В обоих случаях она всем занималась сама, потому что помочь ей было некому. Ни морально, ни финансово. Она не отдыхала в коме, пока другие организовывали роскошные похороны. Она одна проходила через все страшные и унизительные процедуры, вытрясала из чиновников нелепые пособия, собирала деньги по знакомым и друзьям. Не просто так, а в долг. Чтобы потом отдать — и отдавала. Хотя университет закончила только в восемнадцатом, тогда же еле нашла первую нормальную работу, а до этого перебивалась подработками. Потому что — вот сюрприз — за МКАДом с работой как-то херово.       — Это что, лекция о социальном неравенстве? Я, что ли, в нём виноват? — ощетинивается Саша.       — Это рассказ о девушке, которая тебе очевидно небезразлична. Хотя я начинаю в этом сомневаться, потому что видел, с каким облегчением ты её сегодня выпроваживал. Что, трахнул, и стало ссыкотно? — Стрелецкий ухмыляется. — Появилось желание спасти её от себя, такого плохого, и выкинуть из своей жизни? Потому что это так благородно и страдательно, да? Идеально укладывается в твой любимый сценарий.       Саша молчит. На это ему возразить нечего.       — Так вот её, Саша, тоже жрёт чувство вины. Все эти годы. Потому что похороны были дешёвые и совсем не такие, какие считает должным организовать каждый любящий ребёнок. Не то чтобы достойные похороны вернут мёртвых к жизни, но они, согласись, ставят торжественную точку. Торжественную, а не постыдную. С таких похорон люди не возвращаются с чувством униженности внутри и мыслями о том, что всех нас ждёт примерно та же судьба. А она не смогла. Ни сделать всё как положено, ни даже места приличные на кладбище купить. Хотя пыталась. С тех пор она живёт со всем этим в голове. Ненавидит себя за то, что не получилось выбить квоту для отца в областном реабилитационном центре, в котором помогают восстановиться после инсульта с хорошими шансами на благоприятный исход. За то, что так и не заставила маму пойти к психологу и попытаться побороть депрессию. За миллион больших и маленьких вещей. Ты не один просыпаешься в аду. Но ты — это я признаю́ — один из тех особенно одарённых, что превращают ад в стиль жизни и приглашают в него других. В этом тебе, пожалуй, равных нет.       — Что ж её Коля не помогал? — безжизненно спрашивает Саша.       — Он её однокурсник. И, как и она, сравнительно недавно начал работать. Он помогал как мог, но всю подготовку она дважды взваливала на себя целиком, чтобы всё контролировать.       Саша гадает, в чём смысл терапии, после которой чувствуешь себя ещё бо́льшим моральным инвалидом, чем до.       — Я хочу прогуляться, — заявляет Стрелецкий. — Ты идёшь со мной, потому что я за тебя отвечаю.       Они идут по безлюдным улицам Сити, таким же безжизненным, как и баснословно дорогие квартиры в стеклянных башнях. Мимо проносятся редкие автомобили.       — Хорошо, блядь. Хорошо, — ощущая сопротивление каждой клетки, начинает Саша. — Ты прав. Да, я с детства боюсь жить. Почему — не имею ни малейшего понятия. Пытался докопаться, но ни хрена не вышло. Я с детства боюсь, что всё, что мне дано, дано в кредит. Что в любой момент я останусь ни с чем. Я НЕ ЗНАЮ, почему так.       Стрелецкий, идущий впереди, оборачивается и останавливается.       — Да, это действительно загадка. Потому что корень у твоей патологической тревожности обязан быть. Что-то её породило. Вероятно, ты был совсем ребёнком, когда это произошло.       — Когда я вышел из комы… — Сашино лицо кривится от воспоминаний. Он садится на корточки, привалившись спиной к монолитной стене высотного здания, и трёт глаза так, словно хочет их раздавить. — Сука… Когда я вышел из комы и узнал о случившемся, я…       Артём устраивается рядом и внимательно смотрит на клиента.       — Кроме всех естественных эмоций, я испытал облегчение. Я знаю, что это ненормально и неправильно, и только сейчас могу признать это перед самим собой.       Стрелецкий грустно усмехается.       — Почему, чёрт возьми, нам не преподают азы эмоционального интеллекта? — задаётся он риторическим вопросом. — РАЗУМЕЕТСЯ, ты испытал облегчение, Саша. Ведь случилось то, в страхе перед чем ты жил с самого детства! Случилось самое страшное. И как — в отсутствие тебя, ладно и складно, были родители — и нету. Конечно, тебе стало легче. Но это всего лишь одна из десятка эмоций, которые накрыли тебя в тот момент. Эта эмоция не говорит о том, что ты не любил родителей. Естественно, ты их любил и продолжаешь любить.       — Я хуёво их любил… — Саша всхлипывает и размазывает слёзы по лицу. — Хуёво, Артём. Я был плохим сыном. Я слишком рано от них сепарировался, уехал в Англию и с тех пор просто пропал из их жизни, и возвращение в Москву ничего не изменило. Мы чаще встречались на тусовках, чем дома… Андрюха и Ромыч, они… Они не такие. А я… Я бежал от любой близости.       — У тебя просто тревожно-избегающий тип привязанности.       — Наш последний с ними разговор… Я их даже не слушал. Пялился на нюдсы, пока они меня просили… ПРОСИЛИ, сука, не употреблять.       — Тебя слишком любили. Избыток любви, особенно слепой, не менее опасен, чем дефицит. А то и более… — вздыхает Стрелецкий.       — Но без неё херово. Как-то не умею я без неё жить, получается. Хоть и понимаю, что не заслуживаю её вообще никак.       — Мы все заслуживаем любви. И все нуждаемся в том, чтобы нас просто обняли. Каждому нужно слышать, что его любят.       Саша достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку и закуривает.       — Ты не виноват в смерти родителей, — продолжает Стрелецкий. — Мы несём ответственность только за свои непосредственные действия, пойми уже наконец. Ты же не уволишь подчинённого за то, что он съел на обед не то и неделю провалялся с отравлением?       — Так себе сравнение, — Саша выдыхает дым и шмыгает носом.       — Ты боишься жить, потому что лучше других знаешь, что мы вообще ни черта не контролируем и в любой момент можем просто исчезнуть. Но для умного человека это повод, наоборот, проживать жизнь на полную катушку и ничего не откладывать.       Саша его уже не слушает — едва не глотая зажатую в зубах сигарету, он словно в рапиде наблюдает за неизбежным: на перекрёстке метрах в пятистах от них один чёрный автомобиль влетает в другой со страшным грохотом, который он слышит как будто через толстый слой ваты. Пульс оголтело барабанит в ушах. Он срывается с места и бежит к месту происшествия настолько быстро, насколько возможно, на лету выплюнув сигарету. Стрелецкий устремляется за ним.       — Осторожно, идиот! — орёт психолог.       Оказавшись совсем рядом, Саша переходит на шаг и медленно, как зачарованный, приближается к раздолбанным машинам. Под ногами хрустит стекло, и этот звук выводит его из оцепенения. Он вдруг понимает, что внутри люди, и при взгляде на них ему становится холодно так, что если бы этот холод был настоящим, все молекулы в организме прекратили бы своё движение. Он видит кровь и чувствует её отдающий железом запах. За рулём седана — безжизненное тело молодой женщины, во врезавшемся в неё джипе — мужчина, лежащий разбитой головой на руле.       — Артём… — он беспомощно оборачивается назад и ожидает от Стрелецкого непонятно чего.       — Отойди, — с каменным лицом приказывает Артём и подходит к автомобилям.       Он по очереди прижимает пальцы к сонным артериям жертв автокатастрофы и выдаёт заключение:       — Мы ничего не можем поделать.       — Что это значит, блядь?! Ничего не можем поделать?! — гневно задыхается Саша, истерически роется во внутреннем кармане пальто и находит полуразбитый айфон. — Я сейчас наберу 112… Даже если пульс не прощупывается, это ничего не значит…       — Значит. Это значит, что они умерли, и нужно это просто принять.       — Тебе нужно — ты и принимай. Сука, у меня связи нет. Не проходит вызов. У тебя айфон с собой?       — Нет, ты знаешь, — разводит руками Артём. — Забыл. Да не парься, ЦОДД всё видит и сейчас пришлёт всех, кого положено.       — Они умирают, блядь! — почти ревёт Саша. — Я попробую оказать первую помощь, пока всевидящее око, мать его, соображает…       — Нет.       Артём крепко держит его со спины, не прилагая особых усилий — снова пользуется очевидным преимуществом в физических параметрах.       — Ты что, больной?! — Саша пытается вырваться.       — Не без патологий, это точно. Столько раз по башке получал. Но мозгов признать очевидное хватает. Они не умирают. ОНИ УЖЕ УМЕРЛИ, Воропаев. Видишь, как быстро всё может закончиться? Вот он, твой самый страшный страх. Жизнь и её конечность. И это ещё полбеды, как написал классик. Плохо то, что мы иногда внезапно смертны.       Он так близко, что его речь ядом вливается прямо в уши, проникает в мозг и отравляет его. И Саша вдруг вспоминает.       …Февраль тысяча девяносто пятого. Совсем скоро его день рождения, а пока он просто радуется редким семейным выходным в загородном доме — папа в кои веки свободен, а не занят на очередном дипломатическом рауте. Мама готовит большой ужин, венцом которого должен стать его любимый торт «Птичье молоко». Кристина только что показала ему VHS-кассету с «Королём Львом» в оригинале — они оба уже неплохо знают английский благодаря няне, суровым репетиторам и американцам, с которыми общается папа. Саша горланит “Circle of Life” и мечтает о пожарских котлетках и торте. Жизнь замечательна и прекрасна.       Не вписывается в неё разве что приехавшая погостить подруга мамы, недавно овдовевшая тётя Лера. Из разговоров взрослых он узнаёт, что её мужа убили «в разборках». Что это означает, он не имеет ни малейшего представления, равно как и о том, что за окном его личной идиллии бушуют девяностые.       — Кристи, а в разборках — это как?       — Тебе лучше не знать, — с важным видом отвечает старшая сестра.       Пока папа с Кристиной заняты лепкой снеговика, вдумчивый и теплолюбивый Саша лежит в большой гостиной на пушистом ковре у камина и рассматривает прекрасные иллюстрации в подарочном издании сказок Пушкина. Тётя Лера с бокалом красного вина сидит за круглым столом и наблюдает за ним с печальной миной.       — Сашенька, как же хорошо у вас здесь. Так и осталась бы жить.       — Оставайтесь, тётя Лера, — предлагает добрый Саша, ведь книгу Пушкина подарила именно она, не дожидаясь его пятилетия.       — Да я, Саша, вам только настроение испорчу. Тоскую очень по своему Лёше. Ты его хоть немножко помнишь?       — Дядю Лёшу? Помню, — мямлит Саша скорее из вежливости.       — Ты ему нравился. Он был уверен, что из тебя выйдет толк. Способный, говорит, мальчишка… Только ты береги всё, что имеешь, Сашенька. Смотри, сколько у тебя всего есть: и родители любящие, и сестра замечательная, и живёте вы в достатке, и ты сам такой симпатичный и умненький. Всё это ценить нужно. Тебя вот в честь Александра Сергеевича назвали, а мне Михаил Афанасьевич ближе… Булгаков, знаешь такого писателя?       — Знаю, но не читал.       — Конечно, не читал. Тебе рано ещё. Но ты бы знал, как он прав, Сашенька… Он написал, что человек не просто смертен, а иногда внезапно смертен, и в этом весь фокус. Вот и Лёша мой внезапно меня оставил. Так что ты жизнь цени, малыш. У скольких она оборвалась неожиданно…       Она допивает вино и уходит на кухню — помогать маме. Он остаётся лежать на ковре, слушая лихорадочный стук своего бедного маленького сердца, заглушающий треск поленьев в камине. Дикий страх охватывает его с головы до пят, заковывает в невидимые железные прутья, изгибающиеся и обвивающие его тело. Слова тёти Леры разбередили внутри что-то такое, чего он ещё не испытывал.       — Я не хочу умирать, — шепчет он и горько плачет.       Папа, забежавший в дом за морковкой для снеговика, не может не заметить, что сын сидит у огня, спрятав лицо в коленях, и сотрясается от рыданий.       — Сашка, ты чего?.. — удивляется он и подхватывает его на руки.       Саша только утыкается в колючую шею, не зная, как объяснить всё, что взволновало его детскую душу. Как живут взрослые, помнящие о смерти? Ведь всё, абсолютно всё исчезнет. И папа, родной и холодный с мороза, пахнущий влажной дублёнкой, снегом и парфюмом; и мама, колдующая над «Птичьим молоком» и напевающая красивую песню “Kiss from a Rose”; и они с Кристиной, и этот дом, и всё, что дорого ему и каждому человеку на Земле.       — Пап, я тебя люблю, — гнусавым из-за забитого носа голосом басит Саша.       Это звучит так мило и сварливо одновременно, что отец хохочет и умилённо целует сына в макушку.       — Я тебя тоже люблю, ворчун наш. Ну что такое, Сашка?.. В темноте что-то привиделось, напугало? Или в огне почудилось?       — Ага, — врёт Саша.       — Это всё ерунда, сынок. Ты в безопасности. Кто тебя здесь обидит?       — Никто.       — Вот именно. Иди-ка к маме, посмотри, как там наш ужин. А мы с Кристи скоро придём, лады?       — Хорошо, — Саша успокаивается, улыбается и бежит на кухню, откуда по всему дому распространяются ароматы самой разной еды.       …Нет. Не бежит. На самом деле он стоит посреди пустынной ночной Москвы, рядом с двумя разбитыми автомобилями, и его по-прежнему держит Стрелецкий.       — Я вспомнил, — спокойно произносит Саша. — Отпусти меня. Я вспомнил, когда это началось.       Артём выполняет его просьбу. И неожиданно предлагает:       — Подойди к пострадавшим.       — Зачем?       — Подойди и посмотри.       Саша недоумённо пожимает плечами и идёт к седану. Внимательно присматривается к женщине и вдруг вопит:       — Это что, блядь, такое?!       Кровью больше не пахнет, и не потому, что она успела засохнуть.       — Ты меня наебал, Стрелецкий!       Саша сгибается пополам от нервного смеха, высвобождая всё своё напряжение.       — Не я один, справедливости ради, — усмехается Артём. — Твои друзья пожелали серьёзно вложиться.       — Это что, беспилотники?.. — догадывается Саша, отсмеявшись.       — Да. Их сейчас активно испытывают, и эти уже готовились списать. Но за них всё равно пришлось заплатить. А ещё за перекрытие улиц, заглушку связи и, конечно, за наших замечательных пострадавших.       — А они-то откуда? — Саша подходит к джипу и приглядывается к мужчине, чтобы убедиться, что перед ним не человек.       — Как тебе сказать… Из секс-шопа. Но это не просто надувные игрушки, а настоящие произведения искусства. Если не ожидать подвоха, можно и не врубиться.       — Охуеть, — выдыхает Саша. — Сука, и кровь была, но это понятно — как в кинопроизводстве, пакетик с красной краской… А я уже домыслил, что воняет железом…       — Так уж устроен наш мозг. Так, подопытный, ты готов прокатиться на один адрес?       — Что ещё?.. — Сашу переполняют подозрения, потому что от Стрелецкого можно ожидать чего угодно.       — Ты упустил кое-что важное. Хочу, чтобы ты поговорил с одним человеком.       — Ладно, поехали. Хуже уже не будет.       Артём, конечно, не забывал айфон дома, и вызывает такси. Они приезжают к ресторану морской кухни на Большой Спасской, уже закрытому на ночь.       — Родители сюда часто ходили, с самого открытия в девяносто втором, — Саша хмурится. — Это связано с ними?       Стрелецкий кивает. На первом этаже их встречает управляющий Борис, с которым Саша знаком лет двадцать.       — Саня, здравствуй! — Борис энергично хлопает его по спине.       — Привет, Борь, — вяло здоровается Саша. Сил на светские беседы у него точно нет.       — Пожалуйста, повторите то, что уже рассказали моему помощнику, — обращается к управляющему Стрелецкий.       — Сань, смотри… Мне тут поведали, что ты винишь себя в смерти родителей, так?       Саша испепеляет Артёма взглядом, но буркает что-то утвердительное.       — А виноват-то я, если рассуждать по-твоему, — вся жизнерадостность Бориса испаряется, и на переносице возникает глубокая морщина. — Я ведь им позвонил в тот день, вспомнил, что они обычно в твой день рождения к нам приходят. Ну, позвонил и пригласил. Они не особо хотели, а я брякнул, что скоро всех на карантин посадят, и надо успевать жить, пока можем… Теперь, оглядываясь назад, я на эти слова совсем по-другому смотрю… — Борис трёт правый висок дрожащими пальцами. — Этот аргумент их убедил, и батя твой велел стол подготовить к семи вечера, значит, потому что они в тот день были в вашем доме на Новой Риге. У нас и запись о брони осталась, мы же всю документацию храним. Иной раз менты приходят, спрашивают, так что научились уже не выбрасывать.       — Ты понимаешь, что это значит? — Стрелецкий смотрит Саше прямо в глаза.       — Что в смету входит не только барахло и суета, но и Борин монолог, — язвительно отзывается он.       — Сань, да ты что! — Борис даже бледнеет от такого обвинения. — Да разве бы я стал такими вещами шутить и так себя оговаривать? Побойся бога!       — Умер твой бог, почитай Ницше.       Стрелецкий лезет в карман пуховика и вынимает из него мятую распечатку биллинга звонков Воропаевых.       — Вы, Борис, внимания на него не обращайте. Это очень тяжёлый случай, — объясняет взволнованному управляющему Артём. Раскладывает на ближайшем столе лист бумаги и едва ли не тащит Сашу за шкирку. — Читай, кретин. Читай то, что не потрудился почитать два года назад.       Саша невольно всматривается в проклятую распечатку.       — Входящий вызов в шестнадцать сорок семь, — подсказывает Стрелецкий.       — Твою мать… — вырывается у Саши. — Это правда ваш номер… — он поднимает глаза на Бориса. — Длительность разговора — пять минут сорок две секунды…       Родители не любили опаздывать и всегда выезжали с некоторым запасом. С Новой Риги до Большой Спасской в пятничный вечер ехать часа полтора… Значит, отец поговорил с Борисом и сел за руль где-то через полчаса.       — Теперь найди свой звонок.       Его Саше даже искать не нужно — он сто раз смотрел именно на эту строчку в длинном списке. Восемнадцать сорок. В этот момент они должны были быть в центре города.       — А я думал… — Саша еле шевелит заплетающимся языком. — Я думал, они рванули ко мне из квартиры… Я никогда это ни с кем не обсуждал, не хотел знать никаких подробностей… Просто вышел из комы, посетил их могилу и закрыл тему. Кристина с Кирой даже не заикались ни о чём, связанном с родителями, потому что знали, что я себя за многое виню…       — Ты что, на судебные заседания не ходил? — изумляется Борис.       — Да никуда я не ходил. Для меня в этом не было смысла, потому что я знал, кого на самом деле нужно было судить. Я договорился со следаками, забрал у них эту бумажку и… всё. Я первый год только и делал, что пил и мотался по открытым для въезда странам, в которых есть наши магазины. Имитировал бурную деятельность…       — Саня-Саня… — сокрушается управляющий. — Что ж ты с собой сделал…       Стрелецкий хмыкает.       — Что хотел, то и сделал. Он ведь на самом деле ненавидел себя не за гибель родителей даже, а за то, что всё просрал и не был рядом с ними так часто, как нужно было. А не был он с ними, потому что боялся сохранять сильные привязанности. Чтобы не было боли, когда люди неизбежно исчезнут из его жизни. Устранял их сам, заранее и постепенно.       — Как хорошо, что я отвечаю только за человеческие желудки, а не мозги, — вдруг выдаёт Борис.       — Да, вы счастливчик, — искренне соглашается с ним Артём. — Мы поедем. Спасибо вам, Борис.       Они обмениваются рукопожатием, пока Саша в прострации стоит рядом с большим аквариумом, в котором плавает пиранья.       — Саня, ты прости меня, дурака, — Борис подходит к приятелю и дотрагивается до его плеча. — За роль, которую я невольно сыграл.       — Это ты прости, — Саша наконец выныривает из своих мыслей и фокусируется на виноватом лице напротив. — За мою реакцию.       — Ерунда.       Они жмут друг другу руки и коротко обнимаются.       Оказавшись на улице, Саша обессиленно просит:       — Отвези меня домой.       — В Сити?       — Нет. На Новую Ригу. Я два года там не был.