Шапито

В нашем шапито играют в прятки Сотни сломанных людей.

      В тамбуре холодно; раннее утро туманит голову и пускает мурашки под воротник. Зато спокойно и тихо, вопреки грохочущим колесам поезда. Никаких лишних голосов ни в мире, ни в голове.       Макс докуривает вторую, тупо глядя на пробегающие мимо влажные поля, дрожит от пронизывающего холода, но уходить не собирается вплоть до самой станции. Осталось-то минут двадцать от силы.       В руке, не занятой сигаретой, — остывший кофе в серебристом вагонном подстаканнике, выходце советских времен. Кофе мерзкий, горчит сильнее, чем табак, но лучше он, чем пустой и совсем не бодрящий чай.       Когда дверь открывается, и в тамбур вваливается Катя — Катя же ее зовут?.. — раскалывая на щепки его уединение, Максу хочется взвыть. А может, это из-за громкого хлопка двери, который стукнул по вискам болезненным ударом молота. Нечего было столько бухать вчера, ой, нечего.       — Дашь прикурить? — спрашивает Катя, как ни в чем ни бывало.       Да, точно, дело в похмелье, которое в полусонном ступоре не ощущалось так отчетливо. Грубоватый девичий голос проникает, кажется, в подкорку и осыпает каждый уголок мозга противными уколами.       Макс протягивает ей зажигалку, мысленно радуясь, что она не стала еще и благодарить.       Катя курит молча. На Макса даже не смотрит, как будто и правда пришла только подымить, как будто ничего между ними не было, а если и было, то прошло одновременно с растаявшей в кроваво-розовом небе ночи.       Сейчас, при утреннем свете, Катя кажется… не уродкой и не старухой, нет. Она вполне себе ничего, на четверочку с минусом. Но вчера, в алкогольной неге, ее глаза сверкали, щеки раскраснелись, а голос казался выше и тоньше, особенно когда срывался на особенно глубоких толчках внутри ее тела.       Сейчас Максим скользнул бы по ней слабо заинтересованным взглядом и, подумав пару секунд, прошел мимо. Кому нужны погасшие, заебанные во всех смыслах женщины, да и мужчины? Максу вот — точно нет. Скучно. Разве что под особо меланхоличное настроение.       Он вдруг понимает, что пялится, и вряд ли в его глазах написано восхищение. Но, что важнее, Катя это видит и с иронией смотрит на него в ответ. Макс торопливо отводит взгляд. Хочет закурить третью, но рука занята кружкой. Хреново.       Он надеется, что Катя молча уйдет, и больше они никогда в жизни не увидятся, даже не вспомнят друг друга. Что между ними останется смутный, пусть и горячий, секс на нижней полке купе, а последней нотой — громыхающее колесами молчание с запахом табака.       Но это, наверное, было бы слишком идеально для его жизни, не заслужил. Потому что Катя, хмыкнув, выдает:       — Разобрался бы ты в себе, Максик.       Голова отзывается протестующим гулом, но уже не разрывается болью, и на том спасибо.       Макс улыбается уголком губ и щурится, снова глядя прямо на Катю. Надеется хоть немного сбить с толку, но попадается сам.       — С чего это такой совет? — хрипловато спрашивает, ненавидя отчаянно колотящийся в горле пульс.       Катя пожимает плечами и всё не мигает, играет с ним в гляделки.       — Обычно люди едут в глушь, когда пытаются убежать от самих себя. Но знаешь, в чем правда?       — От себя не убежишь? — хмыкает Макс. Не на того напала с философскими измышлениями, он журналист со стажем и с красным дипломом, и в целом жизни отведал по самое не хочу.       Катя загадочно улыбается, и на секунду в ее взгляде мелькает тень вчерашнего огонька.       — Пока бежишь, запутаешься еще больше, — проговаривает она, бросает окурок прямо на пол и тушит носком ботинка. — А если серьезно, послушай умудренную опытом женщину: кончай гулять, пока заразу какую-нибудь не подцепил.       Макс хочет возмутиться. Уж что касается здоровья, тут он к себе строг: презервативы всегда с собой, проверка у врача — регулярно. Сказать об этом, правда, ему не позволяют — Катя отлепляется от стены и, проведя кончиками ногтей по его щеке, вздыхает сочувственно:       — Стань счастливым, пока еще можешь. Или, правда, не возвращайся из этой глуши никогда.       И уходит. Не испаряется, как прекрасное видение, а уходит, чуть не запнувшись о порожек, матерясь себе под нос и громко хлопая тяжелой дверью. Мановение воздуха приносит в тамбур отголоски запахов вареной курицы, пыльных пледов и горького кофе.       Максим поехал в эту командировку в первую очередь для того, чтобы отвлечься от рутины, от постоянного ощущения, что всё вокруг повторяется раз за разом. Хотя, казалось бы, что ни день, то новые люди и сенсации. По факту — все одни и всё одно, и ничего живого.       Но на деле оказалось, что рутину он носит с собой, что серая обыденность и осточертевшая банальность тянутся за ним шлейфом, цепляются за каждую мелочь и мешают нормально идти.       Макс в пару глотков допивает мерзкий кофе, подавляя желание выплюнуть его на рельсы, усилием воли встряхивается и отгоняет накатившую меланхолию. Это просто раннее утро, недосып и похмелье, да еще, какая-никакая, а всё же дорожная романтика. В дороге трудно не поддаться самоанализу, но достаточно сойти на твердую землю, и холодный рассудок возвращается.       По крайней мере, выбираясь из вагона и широко улыбаясь хмурой проводнице, Макс убеждает себя, что мысли о фатальной неправильности его жизни и робкие подозрения, что нужно что-то менять, — всего лишь навеянные атмосферой фантазии. Какое там — менять? Ему тридцать четыре года, он вполне состоявшийся человек, давно ответивший себе на вопрос: «Кем я хочу стать, когда вырасту?»       Станция оказывается, и правда, в абсолютной глуши. Даже до дороги приходится плестись через поле, где орошенная трава ростом выше Макса — а это много.       На песчаной обочине его уже ждут. На полицейском уазике.       — Здоров, — приветственно кивает ему усатый мужичок в форме и протягивает ладонь. — Максим, да?       — Да, здрасьте.       Макс пожимает его руку, привычно отмечая детали. Надпись на машине и форме устаревшая — «милиция». Рукопожатие не сказать, что неохотное, но слабое какое-то; глаза, несмотря на добродушную усмешку, пустые.       — Капитан Козлов, — представляется мужичок и кивает на пассажирское, мол, запрыгивай.       Дождь к этому моменту усиливается, мерзкий холодный ветер задувает капли за шиворот, минуя накинутый капюшон, так что Макс лишних вопросов не задает и по-быстрому прячется от погоды в машине. У него иммунитет крепкий, устойчивость к холоду хорошая, но в городе всяк теплее, чем здесь, в первозданной, можно сказать, природе.       Козлов садится рядом, заводит двигатель и сразу трогает машину с места. Макс ловит себя на том, что смотрит, не мигая, за деревья — в ту сторону, куда уже умчал поезд. Всё расписание местной станции состоит ровно из двух строчек: по нечетным числам «туда» ровно в семь ноль семь, по четным — «обратно» в шестнадцать двадцать две.       Макс впервые в жизни поехал куда-то без обратного билета, и сейчас эта мысль навевает нехорошее ощущение, будто ушедший состав отрезал его от мира и от всей прошлой жизни. Как будто теперь дороги обратно уже не будет.       — А ты чего приехал-то? — негромко спрашивает Козлов, и Макс усилием воли прогоняет мрачные мысли. Он заставляет себя встряхнуться и растянуть губы в привычной широкой улыбке.       — Я журналист, — говорит он и сам слышит, что интонация получилась почти хвастливая. Было бы чем хвастаться. Впрочем, он свою работу любит и гордится ею! — Приехал проводить важное расследование.       Козлов коротко хохочет.       — А что, в Москве писать уже не о чем? Все дела пораскрывали?       Макс не позволяет сбить себя с толку и смеется в ответ:       — Да какие там дела! Хипстер у хипстера идею смузи-бара украл — вот и вся криминальная хроника… А тут есть, где журналисту разгуляться!       Спор на этом и заканчивается — Козлов, очевидно, на долгие беседы не настроен и спрашивает только из вежливости. Несколько минут они едут молча, пока тот вдруг не выдает:       — А я уж подумал, что ты в монастырь наш намылился. Сюда только ради него приезжают — им, родимым, и живем.       Макс хмурит лоб и заинтересованно поворачивается к капитану, на чьем лице так и не поменялось выражение.       — Погоди, а я слышал, у вас вроде комбинат какой-то был… Не?       Козлов усмехается как-то совсем недобро, цыкает с ненавистью почти.       — Закрыли его, уже лет семь как.       — Как это — закрыли?       Макс старается не показывать своего шока и разочарования, спрашивает как будто между делом, а сам судорожно соображает, как так вышло, что в издании никто не был в курсе и что он сам об этом не узнал. Столько ведь готовился к этой поездке! Неужели о закрытии комбината целых семь лет никто не распространялся? Да быть такого не может! Что-то здесь определенно не чисто.       Но Козлов потихоньку продолжает и, сам того не ведая, рассеивает предположения Макса одно за другим, а вместе с ними — и его понимание, зачем вообще он сюда едет.       — Да в Москве кто-то подсуетился — то ли анонимная жалоба поступила, то ли еще что-то, сейчас уже не поймешь. Ну и приехала проверка, целая орава экологов — такой скандал закатили, у-у-у… Но там, опять же, подсуетились свои, чтобы это дело не сильно афишировали. Вот и вся история. За месяц, если не меньше, всё прикрыли.       Слушая его, Макс потихоньку лезет в телефон, но связи ожидаемо нет.       — В Топях связь-то ловит?       Козлов отмахивается.       — Кое-как. Но я покажу пару точек — там даже интернет можно поймать.       Радует уже то, что он вообще в курсе о существовании этой технологии. Макс тяжело вздыхает и снова таращится на лес вокруг. По-хорошему, расспросить бы Козлова подробнее, но мозг отказывается работать, так и не проснувшись после поезда. Макс гадает, с каких это пор он, всегда умеющий собраться утром после любой, даже самой веселой гулянки, вдруг так расклеился.       Поймав себя на мысли, что не расстроится, если вся поездка окажется зря, Макс вовсе прикрывает глаза и позволяет себе задремать.       До Топей они доезжают минут за тридцать. Макс просыпается от резкого торможения и сдавленного мата — прямо под колеса из чьей-то ограды выбегают куры. Это иррационально умиляет, и Макс даже думает потянуться за камерой, но в последний момент себя одергивает. Успеет еще нащелкаться.       — Так а что там с монастырем-то? — вдруг вспоминает он, когда Козлов уже притормаживает у какого-то дома.       Тот тяжело вздыхает и говорит:       — Спроси, вон, у хозяйки. НюрПетровна ее зовут, или просто баба Нюра. Она одна живет, дом большой — глядишь, и денег с тебя не возьмет, если по хозяйству поможешь. Чего надо будет, всё у нее спроси.       — Ага, понял, — кивает Макс. — А вас как найти, если что?       — Спроси, — устало повторяет Козлов в третий раз, и Макс понятливо покидает его машину, не утруждая себя словами благодарности. Капитан тут же давит по газам и уезжает куда-то на другую сторону деревни.       Макс по-быстрому оглядывается, но полноценно всё осмотреть придется позже, если не завтра: сейчас он, натянув капюшон, бегом устремляется под крышу.       Хозяйка впускает его сразу после первого стука — ждала, выходит, а может и в окошко глядела.       — Здрасьте, — улыбается Макс так приветливо, как только может. — Я…       — Проходи давай, холод запускаем, — беззлобно ворчит баба Нюра, и Макс тут же забегает внутрь.       Несмотря на то, что нет еще и восьми утра, в доме тепло, как в предбаннике, и пахнет едой. Желудок, в котором нормальная пища была только вчера вечером, жалобно урчит.       — Я Максим, — представляется Макс и протягивает женщине руку. Та осторожно пожимает его ладонь в ответ, кивает, поджав губы.       Присмотревшись к ней повнимательнее, Макс понимает вдруг, что не такая уж она и «баба» — ей можно с натяжкой дать лет шестьдесят, но она держится ровно и передвигается по комнате шустро.       Вспоминается, что Козлов говорил — она живет одна. При этом в доме натоплено, прибрано, приготовлена еда… Макс невольно проникается уважением. Он бы, наверное, так не смог.       Баба Нюра долго молчит, о чем-то сосредоточенно думая, а потом наконец спрашивает:       — Ты надолго приехал-то?       Макс неловко пожимает плечами, но не решается сказать, что сам еще не знает.       — Да на недельку…       Она часто кивает, будто так и предположила, и, подумав еще с минуту, выдает:       — Возьму тыщу. — Добавляет, спохватившись: — За всё время. Но это если по дому да во дворе поможешь.       — Помогу, не вопрос! — улыбается Макс, искренне радостный, что будет, чем заняться, если расследование и правда зашло в тупик, так и не начавшись.       Так и решают. Баба Нюра размещает его в целой отдельной комнате, в которой могло бы поместиться еще человека три или четыре, кормит сытным завтраком и спокойно отпускает поспать с дороги.       К обеду дождь не то что не прекращается, а припускает сильнее: льет так, что за окнами ничего невозможно разглядеть. Макс неловко помогает с посудой и с нарезкой мяса. Чтобы не тратить время и не молчать, он понемногу расспрашивает бабу Нюру сначала про монастырь, а потом, между делом, и про комбинат. Информация скудная, но хотя бы что-то.       Они сидят за столом и, потихоньку переговариваясь, обедают, когда дверь неожиданно распахивается.       Первое, что замечает Макс, — как живо меняется баба Нюра, даже будто молодеет лет на десять или все двадцать. Расцветает, улыбается и мигом подскакивает ставить чайник, а сама лепечет мягким-мягким голосом:       — Ой, Дениска пришел, как хорошо, что заглянул, только б не заболел, по такой погоде таскаться, Дениска, я сейчас тебе чаёк налью, как ты любишь, с липой…       Всё это происходит очень быстро — а может, это Макс, до сих пор не отошедший от утомительной дороги, слишком тормозит. Он переводит взгляд на дверь сразу же, как та закрывается за неожиданным (или вполне ожидаемым, судя по поднятой суете) гостем.       На пороге стоит мужик — или парень, по нему сложно сказать, потому что он по самые глаза закутан в десяток слоев темной одежды. Второе, что осознает Макс, это острый взгляд, направленный прямо на него.       — Обедать будешь, Дениска? — доносится среди причитаний, и гость, подумав, мотает головой.       — Не, — очень тихо отзывается он хрипловатым голосом. — Спасибо. Не буду вас стеснять.       Баба Нюра принимается его уговаривать, но обозначенный Дениска вяло отмахивается, разматывает шарф и расстегивает куртку, стягивает тяжелые ботинки. Макс машинально отмечает теплые вязаные носки и вязаный же свитер под курткой.       Гость стягивает шапку, взлохмачивает ладонью густые русые волосы по плечи и наконец подходит ближе, больше ни на кого не глядя, даже не поднимая задумчиво размытого взгляда от пола. Макс же беззастенчиво его разглядывает, пытаясь понять… хоть что-нибудь.       Пока он понимает только, что парень ненамного младше него — а может, даже и старше. С отросшими волосами и густой, неровной щетиной на скулах и над губами непонятно. «Дениска» плетется к раковине, моет руки; пальцы у него тонкие, длинные и покрасневшие от холода.       — Я ненадолго, — буркает он, когда баба Нюра ставит на стол чашку чая, а рядом с ней тарелку с пряниками и печеньем, которую Макс до этого не видел.       — Садись-садись, хоть на пять минут. Погреешься.       Тот благодарно кивает и улыбается одним уголком губ, но это выглядит так натянуто, что Максу почти физически становится больно до рези в глазах. Или дело в ярком травном запахе чая? Он утыкается в свою тарелку, но долго притворяться, что не заинтересован, не может и вопросительно таращится на бабу Нюру.       Та, заметив его взгляд, спохватывается и наконец представляет их друг другу:       — Дениска, познакомься, это вот Максим…       — Привет, — улыбается Макс и протягивает парню ладонь.       Но тот лишь молча кивает и игнорирует его руку даже не демонстративно — так, будто искренне не обратил на нее внимание, слишком занятый своим чаем.       — А это Денис, — продолжает баба Нюра совсем другим, теплым и по-матерински нежным тоном. — Он егерь у нас в лесу.       Макс против воли хихикает.       — Егерь? — переспрашивает, насмешливо изучая пацана взглядом; тот продолжает сидеть так, будто рядом совсем никого нет. — Им же обычно лет за пятьдесят, нет?       Денис отвечает равнодушно:       — Не рождаются же они пятидесятилетними.       Поймав насупленный взгляд бабы Нюры, Макс тушуется и тоже утыкается в кружку. Понемногу разговор возобновляется — совсем тихий, вполголоса и без участия Макса. Он притворяется, что не слушает, но до него и так никому нет дела: Денис рассказывает что-то о кормушках и, кажется, о следах браконьеров, баба Нюра охает и вздыхает, расспрашивает и подливает ему еще чай.       Макс ловит себя на том, что внимательно следит за движением кадыка на тонкой бледной шее, а потом — что не может оторвать взгляда от тонких пальцев, сжимающих кружку. Парень вроде немолодой, а ладошки такие маленькие и хрупкие, и иррационально хочется сжать их в своих и погреть. Особенно когда Денис кивком благодарит бабу Нюру и поднимается из-за стола.       — Ты заходи еще, я тебе всегда рада, — улыбается хозяйка, и Макс ожидает нового потока причитаний, но, должно быть, она уже знает, что если Денис собрался уходить, значит его не задержишь на лишнюю минуту.       Денис быстро обувается, накидывает куртку, шарф и шапку. Макса напрягает мысль, что тот сейчас выйдет под дождь и неизвестно, когда теперь окажется в тепле и сухости.       — До свидания, — шелестит Денис и коротко смотрит на Макса; взглядами они сталкиваются так, что по спине пробегают горячие мурашки. — Удачи, — добавляет Денис, и Макс ошалело моргает, от удивления не успевая даже ответить.       Еще несколько минут он смотрит на закрывшуюся дверь. Несмотря на то, что Денис почти не говорил, с его уходом стало как будто и темнее, и тише, и не так уютно.       — А он что, правда всю жизнь тут егерем? — спрашивает Макс путанно.       Баба Нюра отмахивается и отворачивается, унося посуду со стола; печенье исчезает, как не бывало.       — Раньше другой был, сейчас вот Денис. Коль интересно, у него сам и спроси.       — По нему не скажешь, что он поговорить любит, — обиженно отзывается Макс и одним махом допивает остывшие остатки чая.       Ответа не следует; баба Нюра молча забирает у него чашку.