Шапито

Исчезну в сердце леса, Вспыхну можжевельником.

      На следующий день Макс просыпается полным сил, идей и готовности работать и даже вспомнить не может, почему накануне его так мотало. Остатки похмелья, не иначе. Или всё дело в погоде.       Сегодня с самого утра светит солнце, и Макс, умывшись ледяной водой, выходит из дома с сумкой наперевес. Достает сразу камеру, настраивает и делает пару десятков снимков прямо во дворе, а потом идет по деревне с микрофоном и блокнотом в руках.       Пусть, что комбинат закрыт; раз история с ним такая мутная, что о закрытии нет никакой информации, значит всё становится только интереснее.       Местных жителей оказывается немного. Деревня, хоть и живая, очень маленькая и тихая, людей на все дворы — по пальцам сосчитать, а уж способных поддерживать диалог и того меньше. Подробности той истории мало кто знает. В таких местах люди простые: сказали работать — работают, сказали, что лавочка закрывается, — плечами пожимают и по домам. Почти все живут на пенсию, да и много ли денег надо в такой глуши?       Записи в блокноте прибавляются неохотно, и к концу Максовой вылазки за интервью информации накапливается с гулькин нос. Но что интересно (и к делу, к сожалению, не относится) — почти каждый, с кем ему доводится говорить, так или иначе упоминает егеря.       — Да чем нам, старикам, заниматься? Пока со всем хозяйством управишься, пока то-сё, а здоровье не то уже — посидеть, полежать надо… Коль совсем тяжко — Дениса позвать можно, он в помощи никогда не откажет. Хоть и ворчит потом посильнее нашего, стариковского.       — Молодые-то?.. Да разве, вон, Аринка да Дениска… Мы всё думали сосватать их, так нет, оба ни в какую. Но, глядишь, надумают еще.       — Медикаментов и правда маловато, но коль что нужно, Денис, егерь наш, в город ездит. Отсюда день пути на машине, а он ездит… Хороший он.       Упомянутая Аринка оказывается совсем молодой девчонкой, наверное, младше егеря во все три раза. Девчонкой, надо сказать, красивущей! Макс ее застает за прополкой грядок, и одета она, несмотря на прохладу, в одни короткие шорты. Загорает, что ли? Кожа-то белая-белая, чистая… И глаза огромные, подведенные, прямо на Макса внимательно смотрят, настороженно — так кошка глядит, гадая, подойти или зашипеть.       В паху тяжелеет, и Макс бы остался пообщаться с ней подольше, если бы не был так увлечен попытками нащупать хоть одну ниточку. Может, еще и пообщается — придет вечерком или завтра… Спешить всё равно некуда.       Но сначала ниточки, потом всё остальное, что всяк поприятнее.       Арина ни про комбинат, ни про Дениса ничего не говорит, плечами только пожимает. Максим уходит ни с чем, поспешно взгляд отводит, успев, однако, полюбоваться аккуратной девичьей грудью. С ума сойти, он думал, что такая красота только в японской анимации и существует…       Дом за домом Макс понемногу добирается до обиталища капитана и напрашивается к нему в гости, но диалог с ним идет еще неохотнее, чем накануне.       — Не знаю, парень, — вздыхает тот, невесело улыбаясь и качая головой. — Нечего тебе тут искать. Ехал бы домой.       — Не-не-не, — возмущается Макс, с удвоенной силой берясь за блокнот. — У меня, это, журналистская чуйка! Чую, что здесь у вас что-то нечисто!       Козлов хмыкает, но спорить не начинает.       — Ну копай. Только смысл теперь-то уже? Когда столько лет тишина.       — Слушай, меня еще ваш егерь смущает, — меняет тему Макс, понижая голос и доверительно заглядывая в лицо капитана. — Где это видано, чтоб такой молодой мужик — и егерь. Сколько ему лет хоть?       Он, конечно, лукавит. Не возраст его смущает, да и не то даже, что за один день ему про Дениса все уши прожужжали. Ему чисто с профессиональной точки зрения любопытно, как так бывает, что молодой мужик — ладно б еще девка вроде Аринки, но мужик! — из такой глуши уехать не попытался. У него и машина, и деньги, видать, есть. Почему не перебрался хоть в ближайший районный центр? Семья? Так никто и словом про семью его не обмолвился.       Неожиданно Козлов, который до того не выказывал интереса ни к чему вокруг, мрачнеет и качает головой, а потом — совсем интересно! — грозит Максу пальцем, как ребенку.       — Ты к нему не лезь, ну-ка. Он на окраине леса живет, никого не трогает. Не лезь, ага?       Макс не меняется в лице, только бровью ведет вопросительно.       — Чего — «не лезь»? Я ж просто поговорить с ним хочу.       Козлов хмурится. Больше не спорит, но забирает, практически вырывая из рук, стакан чая, в который плеснул самогонки.       — А комбинат? — тупо переспрашивает Макс.       — Задрал ты меня со своим комбинатом, — выдыхает Козлов. — Что знаю, то рассказал.       Надо бы спросить, чего он с таким упорством гонит Макса из дома — прячет чего, что ли? А вдруг что интересное? Можно было бы дожать его и вывести на чистую воду, только вот Максу еще в этой деревне жить, а после — с ним до станции ехать.       Или с Денисом, думает, выходя обратно на улицу; солнце опаливает ресницы, мгновенно пригревает спину. Прошло не больше часа, а скудные записи как были ни о чем, так и остались. Тяжко. До монастыря прогуляться, что ли?..       Макс шумно вздыхает и сознается себе, что куда интереснее будет пройтись в другую сторону — в лес, найти сторожку и пообщаться-таки с егерем нормально. Может, хоть он что толковое скажет? А если нет, то по крайней мере поговорят, познакомятся, чаю какого попьют. И Макс тихонько поспрашивает, где его родители и почему он из Топей не уехал. Возможность наверняка была, не может иначе быть! Из такой глуши — хоть собирай трусы в узелок и пешком шагай, как Ломоносов. А у этого, вон, машина. Чья, интересно? Родителей? Государственная?       Мысли текут лениво, перекатываются с одной на другую, и все — не по делу. Максу бы взять себя в руки, включить профессионализм и отогнать прочь всякое лишнее, да только не получается. Он потому и считает себя прирожденным журналистом: если ему что-то интересно и непонятно, он не сможет думать ни о чем другом, будет допытываться, копать, думать, пока не разберется.       От громкого звука прямо над ухом Макс резко дергается, едва не запинается за сук, хватается за мокрый, покрытый мхом ствол дерева. И — будто просыпается.       Моргает несколько раз. Вдыхает, выдыхает.       Кому расскажи, не поверит, что от вскрика птицы — неизвестно какой, Макс не разбирается по голосам — он внезапно ощутил реальный мир до дрожи четко и ясно. Как будто, и правда, спал до этого, а теперь вдруг проснулся. И ощутил остывший воздух всей кожей, и изнутри — тоже.       Лесом обычно ходят. Макса и самого посылали туда — не чаще, конечно, чем во всяческие органы, и тем не менее.       Сейчас Макс лесом дышит. Вдыхает, выдыхает…       Он никогда не понимал романтики глуши, смеялся над всеми пабликами с, так называемыми, атмосферными фотографиями стволов, листьев, шишек и ягод. Или что там еще в лесу найти можно?       Комаров, например, и другую неприятную живность от змей до медведей, смотря еще, какой регион. Холод, потому что в лесу всегда холоднее, чем в городе. Сырость, неудобные тропинки и паутины, летящие в лицо.       А еще леса имеют неприятную привычку каждое лето гореть. Тоже не круто. Макс об этом столько перечитал, пока статьи писал (на «горящую» тему, ха-ха, всем издательством угорали), что плохо становится от одной мысли. Хотя вроде план был в привлечении внимания к экологической проблеме… Кому она нужна, ну правда? У каждого человека хватает своих проблем.       Словом, если бы Максу предложили выбор: в лес или лесом, — он выбрал бы второе. Там хоть маршрут известен.       А теперь он стоит, прислонившись спиной к сосне — или это елка, черт их разберет в такой дикости, — прикрыв глаза. И — дышит.       Воздух прохладный и влажный, острый почему-то, как будто все местные хвойные растения тычут мелкими иголками прямо в нос. Едва ощутимо пахнет смолой — не так, как от дров, и не как от костра, а легко совсем, тепло, хотя, казалось бы, самый настоящий север.       Он медленно шагает вперед…       И вдруг — хлобысь!       Одна секунда — и вот уже Макс сидит на дне ямы, ошарашенный, грязный от песчаного грунта, весь в еловых иголках. Чудом не повредил камеру… Нет, чудом не повредил себе ногу, руку или сразу шею! А еще большим чудом — не приземлился прямиком на торчащие из песка деревянные колья. Страхом ошпаривает только еще через пару секунд, когда мозг соображает наконец-то, что тело было в некоторой опасности.       — Вот сука, — выдыхает Макс, по-идиотски улыбаясь, и потихоньку поднимается на дрожащие ноги. Лодыжку мерзко тянет, но это ничего, не растяжение даже.       Главная проблема — высота ямы. Он в первый момент подумал, что легко достанет до края и выберется, не метр с кепкой, в конце концов. Вот только на поверку выясняется, что даже его двухметрового роста плюс вытянутые над головой руки недостаточно, чтобы удобно ухватиться.       Но он, конечно, сразу пробует: хватается за торчащие прямо из земли корни, за мох и траву, но ботинки скользят по песку, зачерпывают его горстями, а растения обрываются под его пальцами — слишком он тяжелый для таких тонких стебельков. Макс не сдается, пробует еще раз, и еще, собирает под ногтями черную грязь, несильно расцарапывает запястье и, кажется, наставляет себе кучу шишек на боках.       В конечном итоге он падает обратно на землю (машинально держится подальше от кольев) и, прислонившись головой к стене ямы, собирая наверняка полные волосы того же песка, по-идиотски широко улыбается. Ну потому что — это ж надо было быть таким дураком! Задумался раз в жизни о высоком, называется.       — Э-э-эй! — кричит он куда-то в воздух — в белый квадрат неба над собой; солнце как-то незаметно скрылось за облаками. — Я здесь! — Подумав, прибавляет: — Помогите! — И, подумав еще раз: — Ау-у-у-у!       Или как там принято в лесу кричать? Макс — человек городской, хоть по долгу службы во всяких местах бывал. Не научен он, как правильно. Вернее, в теории-то научен, но теория говорит как минимум о том, что нельзя в лес одному соваться, а если и суешься, обязательно скажи кому-нибудь.       В деревне его навряд ли будут искать. В лучшем случае, заметят через недельку, что пропал и вещи оставил, руками разведут, а потом так же легко махнут. Скажут — забыл. А что, документы и телефон у него с собой. Ноутбук, правда, остался у бабы Нюры… Так они и обрадуются, той же Аринке подарят.       — Я здесь! — снова пробует Макс. — По-мо-ги-те!       Получается, наверное, не слишком убедительно, потому что он чувствует себя глупо и, наверное, по голосу слышно, что он продолжает улыбаться.       Через час, правда, становится уже не весело. А когда слышатся то и дело голоса птиц, вспоминается, что и звери в лесу тоже есть. Иначе на кого была бы эта ловушка?       Макс не паникует — пока, по крайней мере. Он продолжает звать на помощь и еще несколько раз пробует выбраться сам. Всё безрезультатно. И связи, конечно, нет.       Остается только надеяться, что тот, кто эту ловушку поставил, рано или поздно объявится.       Непонятно, как в таком напряженном состоянии Макс умудряется задремать — то ли свежий воздух так влияет, то ли волнение, то ли у него просто отрубается всякий инстинкт самосохранения. Так или иначе, когда наверху кто-то насмешливо хмыкает, Макс дергается и сонно моргает.       — Знаешь, эта ловушка сделана для глупых зверей, — с легкой улыбкой говорит Денис. Он стоит, опираясь на какую-то трость, и смотрит на Макса сверху вниз. — Но они в нее не попали.       Сегодня его волосы небрежно собраны сзади то ли в хвостик, то ли в кичку, растрепались и всё равно лезут на лицо. Одет он в те же теплые штаны и камуфляжную куртку размеров на пять больше нужного.       Макс не сразу понимает, отчего его одновременно раздражает и восхищает выражение лица Дениса, а потом доходит: взгляд и голос его до зубного скрежета равнодушные, не выражающие ни единой эмоции, тогда как губы умудряются улыбаться почти приветливо. Губы… Закусать бы их, чтоб не повадно было!       Он в ответ тоже хмыкает и, как ни в чем ни бывало, заявляет:       — Да я просто подремать лег. — А потом спрашивает больше по привычке: — А что, тут охотиться можно? Кого ловят?       — Нельзя, — отрезает Денис и выпрямляется. — Так тебя вытаскивать, или будешь лично разбираться, кого тут ловят, кого не ловят?       Вот же сученыш.       — Вытаскивать!       Он поднимается на ноги, отряхивается; Денис протягивает ему конец трости.       — Не, я ж совсем чуть-чуть не достаю — руку подай просто.       Денис пару секунд хмуро пялится на него, Макс невинно хлопает глазами в ответ. В конце концов тот почему-то решает не спорить и молча нагибается, нехотя подставляет ладонь. Бледная, тонкая, точно женская. Макс жует губы, чтобы никак это не прокомментировать, хватается за Дениса, специально аж за предплечье, и подтягивается. Тот качается, пыхтит, но в противовес держит крепко.       Макс даже думает, что его шальная, ничем не обоснованная идея не сработает. Но он нарочно плохо старается и постепенно подтягивает Дениса ближе, не отлипая от него ни на сантиметр, только дальше и дальше продвигается, утягивает, как кикимора в болото. Для вида бормочет:       — Блин, да щас, мне ногой не зацепиться!..       Он полностью повисает на чужой шее и одним своим весом стаскивает Дениса вниз. Тот издает какой-то сдавленный бульк — и вот Макс снова приземляется на спину, только на этот раз даже не расстраивается по этому поводу, потому что прямо на нем лежит человек, приятно тяжелый, еще и симпатичный. И плевать, что их по-прежнему окружают жуткие, остро заточенные палки.       — Вот сука, — повторяет Макс, теперь — с искренне счастливой улыбкой, а руки размещает у Дениса на поясе, с трудом сдерживаясь, чтобы не опустить пониже.       Денис, как ни странно, не смущается, не злится, но и заинтересованности не показывает. Он спокойно выпрямляется, пару секунд смотрит Максу в глаза, нависая над ним, а потом поднимается и садится прямо у него на бедрах. Макс охает то ли от понемногу накатывающего возбуждения, то ли от несильной боли, потому что этот сученыш умудрился прижать самое ценное.       — И че теперь? — спрашивает Денис, ведет бровью.       «У тебя когда-нибудь был секс в ловчей яме?»       Не то чтобы Макс планирует предлагать такое всерьез, но он и не дурак, чтобы упускать возможность, если вдруг такая представится.       Видать, Денис понимает по глазам, какие мысли вертятся в его дурной голове, потому что цыкает и слезает с его бедер, нарочно — точно нарочно! — проходясь коленом по паху. Макс уже не охает, а сдавленно шипит.       — Блять, аккуратнее! Я же не виноват, что ты не удержал!       Денис не пытается уличить его в очевидной лжи, вообще ничего не говорит. Только садится так же, как до этого сидел Макс, и устало смотрит на него из-под длинной челки, в которой теперь запутался песок.       — Ты же в курсе, что по лесу кроме меня никто не ходит? — меланхолично спрашивает, и прежде, чем Макс успевает спросить, прибавляет: — Яму сделали контрабандисты, которых я два дня назад прищучил. Они теперь еще с полмесяца из своей норы не вылезут. А местные в лес вообще не суются — боятся почему-то.       — А к тебе? — тупо переспрашивает Макс, понемногу начиная соображать, что сделал абсолютнейшую глупость.       Денис снова улыбается, и снова его глаза остаются пустыми.       — Ко мне другой дорогой ходят, и то редко.       Приехали.       Макс поднимается, понемногу начиная осознавать, в какую ловушку угодил. Он прикидывает, что мог бы подсадить Дениса, но какова вероятность, что тот вытащит его, а не уйдет, решив таким образом наказать за наглость?       Деревенские же — они такие. Жестокие. Сочтет ночь в лесу, в холоде и без еды соразмерной платой за то, что его лишний раз облапали. Нет бы врезать, как нормальный мужик! Макс, может, и сдачи бы не стал давать — слишком уж Денис мелкий, на него рука не поднимется.       Сидеть скучно. Ждут непонятно чего, не говорят; Макс пару раз пытается завязать разговор, но Денис отвечает односложно, если отвечает вообще. Макс догадывается, что лучше формулировать открытые вопросы, чтобы не давать ему возможность просто помотать головой или пожать плечами.       Когда Макс по десятому кругу пролистывает сделанные за день фото и записи, с неба опять начинает накрапывать мелкий дождь. Приходится убрать всю технику в сумку и прикрыть полами куртки, чтоб наверняка не намочить. Макс уже хочет спросить, какие еще есть варианты, — как вдруг вдалеке слышится волчий вой.       Он чувствует, как сердце ухает куда-то в желудок, и медленно поднимает взгляд на Дениса. До этого момента был уверен, что рассказы про диких животных — это так, сказки для приезжих, чтобы лишний раз по лесу не шатались, костры не жгли.       Но по недоброй ухмылке Дениса понятно, что ни черта это были не шутки.       А еще Макс только сейчас понимает, что уже начало темнеть. В конце сентября да в лесу это дело быстрое, еще немного посидеть — и уже ночь. И волки где-то рядом. Макс тяжело сглатывает, пытается улыбнуться тоже, но губы дрожат:       — Они же сюда не ходят, да?.. Деревня рядом, боятся, наверное?       Голос звучит жалко. Впрочем, Макса это не волнует: он во всякой заднице бывал, но чтобы настоящая опасность, да так близко, да без возможности убежать… Он же сам, своими ручищами загнал и себя, и Дениса в ловушку!       А Денису хоть бы хны. Взгляд едва ли изменился, разве что заискрился насмешливо. Но то, может быть, в сумерках так кажется.       — А на кого, думаешь, эта яма?       Паникой ошпаривает так быстро, что Макс даже подумать не успевает, как его вздергивает на ноги. Он оглядывается, думает заорать, но вовремя захлопывает рот и на всякий случай зажимает обеими ладонями. Вот же идиота кусок, еще бы сейчас показал всей волчьей стае, где они… А делать, делать-то что?       — Так, так, так, — судорожным шепотом. — Давай так… Давай я тебя подсажу, да? Ты же меня тут не бросишь, да? Да чего ты ржешь?!       Денис и правда смеется, да так, что в других обстоятельствах Макс бы засмотрелся. Жмурится, как котенок, сверкает белыми зубами, голову опускает, отчего челка прикрывает лоб и щекочет нос. Усы только портят образ. Если бы сбрил, наверное, и за подростка бы сошел, не то что за Максова ровесника. Он слабо отмахивается, складывает руку на согнутое колено.       — А-а, я понял, — кивает Макс, не отрывая взгляда. Денис его сейчас одновременно завораживает и пугает посильнее тех волков. — Ты, Дениска-Редиска, местный дурачок, да? Крыша протекает чуток? Потому и живешь от всех подальше.       Пазл складывается логично, и Макс гадает, почему не подумал об этом сразу. Пусть большинство местных отзывались о нем добрым словом, Козлов очень уж настойчиво не советовал с ним связываться. Вот и объяснение — пацанчик просто не от мира сего.       Денис хохочет громче, утыкается в колено и локоть лбом, головой мотает и что-то себе под нос бормочет. С волками — что? Понятно, чего ожидать. Если уж загонят, то останется только закрыть глаза и подумать напоследок о чем-нибудь приятном. А вот оказаться запертым на маленькой территории с психом…       Впрочем, смех вдруг обрывается, и Денис с кряхтением поднимается тоже. Спокойно, неторопливо отряхивается.       — Подсаживай, — говорит так, будто только этого и ждал последние полтора часа. — А то земля скоро намокнет, тогда вообще не выберемся.       — А не свалишь? — настороженно спрашивает Макс, уже побаиваясь подходить ближе.       Денис пристально смотрит на него.       — А у тебя есть еще варианты? — Пауза. — Не свалю, не боись.       Он подходит сам, без всяких выеживаний поворачивается спиной и тянет руки наверх — до края ямы не достает совсем чуть-чуть. Макс, мысленно матерясь, обхватывает его за пояс и поднимает так легко, что аж пугается. Это ж какой он худой и маленький под многочисленной одеждой, раз так мало весит?       Вспоминается, как он постоянно грел руки у бабы Нюры в гостях. Внезапное чувство вины неприятно укалывает сосновой иголкой куда-то в солнечное сплетение: вот на что Макс вынудил его так долго торчать на холоде без движения? Ладно, если простынет, а если что серьезнее?       «Медикаментов и правда маловато», — вспоминается, когда он уже подталкивает Дениса за бедра, и даже не пытается лишний раз облюбовать ладонями задницу. Еще, чего доброго, и правда врежет. Или хуже — оставит тут до утра.       Но Денис, едва оказавшись наверху, молча поднимает уроненную в мох трость и протягивает конец Максу. Вой слышится снова, так что Макс выбирается быстро и без лишних рассуждений.       Оказывается, даже такое странное и относительно недолгое лишение свободы что-то переключает в голове, потому что от мысли, что теперь он наконец-то не заперт и может идти, куда пожелает, у Макса на пару секунд туманятся эйфорией мозги. Только насладиться этим чувством, как следует, нет времени.       Он поднимается и одновременно тараторит, то и дело сбиваясь на вдохи-выдохи:       — Ну что… куда идти-то? В деревню или… к тебе ближе? И у тебя, это… Ружье какое есть с собой?       Денис тихонько отшатывается от него, машинально как будто. И, подняв глаза, Макс понимает, из-за чего. Тот же и правда… маленький такой. В яме было не до того, да там и не понять толком, какая у них разница в росте. А раньше они лицом к лицу не оказывались.       Выясняется, что Дениска-Редиска ниже его на целую голову, а потому сейчас смотрит исподлобья, как дикий зверек. И вдруг начинает улыбаться, совсем как-то тепло.       — Нет здесь волков, — говорит он и хмыкает, — журналист ты хренов. Это собака деревенская, она всегда под ночь воет. И ты не слышал, что ли, что звук был со стороны Топей?       Макс так залипает на эту улыбку, что не сразу осознает сказанное. А когда до него доходит, облегчение едва не сбивает снова с ног. Он ошалело моргает и не сдерживает ответной широкой улыбки, однозначно восхищенной.       — Ах ты ж сученыш! Специально меня напугать решил, да?       Денис что-то невнятно бормочет, потом кивает в сторону леса.       — Пойдем до сторожки. До деревни не дойдешь, дождь сейчас ввалит. Погреться надо, чай попить.       Он оказывается прав. Едва они проходят шагов десять, как мелкая морось одним резким швахом сменяется настоящим ливнем. Приходится идти максимально быстрым шагом и молиться, чтобы китайцы не соврали и сумка действительно оказалась водонепроницаемой. Иначе Максу в редакции голову открутят — камера-то казенная!       Говорить неудобно из-за быстрого шага и сильного шума, так что до сторожки идут — сбиваясь то и дело на бег — молча.       Отчего-то Макс снова размышляет о теоретических волках: пытается придумать, о чем бы вспомнил напоследок, если бы оказался в окружении голодной стаи. В голову не приходит ровным счетом ничего.       Родители? С ними он толком не общается уже лет семь или восемь, разве что иногда созванивается на особо важные праздники. Друзья? Их нет. Так, пара приятелей, о которых и в лучшие моменты думать не хочется. Девушка или парень? Серьезных отношений у него, по честности, и не было — не таких, чтобы до мыслей о каком-нибудь возвышенном «навсегда» или, тем более, о свадьбе.       Он определяется для себя, что перед лицом смерти вспомнит свой лучший секс — глядишь, помрет с улыбкой. И какая разница, что не помнит ни лица, ни имени того человека.