В нашу защиту

1971 год. Хогвартс

ㅤ ㅤ — Куда-нибудь пойдёшь? — поинтересовался Элайджа со скрытым намёком: об этом говорил его многозначительный взгляд и приподнятые в ожидании брови. Тед нахмурился, дописывая конспект по Травологии. В гостиной было тихо, почти безлюдно. Лучшее время, чтобы доделать домашнее задание, а не страдать от безделья. — Нет, — старательно выводя пером Особенности алохоции, ответил когтевранец. — Разве что-то намечалось? Элайджа, присвистнув, громко протянул свою любимую фразу — Да-а ты что-о, серьё-ёзно? — и толкнул его в плечо. — Чёрт тебя возьми! — Тед чудом успел одной рукой убрать лист бумаги, а другой – отодвинуть чернильницу. Если бы взглядом можно было убивать, несравненный Элайджа Уизли, самый безответственный студент Когтеврана и по совместительству старший брат Артура Уизли, точно был бы уже испепелён. — Ещё один такой выпад – и я буду вынужден переписать это всё и прибить тебя. — Да ладно, сегодня же четырнадцатое!Четырнадцатое февраля, Тонкс. Ты забыл? Если не будешь никому валентинок посылать, — Элайджа не стал дожидаться ответа и, не увидев, что тот побледнел, потянулся за каким-то увесистым предметом в подарочной упаковке, — дружище, передай как-нибудь Кейти. Я хочу, чтобы она догадывалась, от кого получила валентинку, но не сильно. Только не это. — Илай, — юноша строго посмотрел на друга, — тебе настолько лень самому придумать, как это сделать? — А я тебе домашку сделаю взамен. — А мне не нужно, я уже всё почти дописал. Мгновение — и перевёрнутая вверх дном чернильница полностью испортила пергамент. — Теперь моё предложение актуально!

***

Откровенно говоря, последние два месяца Тед чувствовал себя чёртовым наркоманом, измученным ломкой. Он говорил себе, повторял раз за разом: “Мне всё равно. Это больше меня не касается. То, что с ней происходит, меня больше никак не касается”. А потом снова думал о ней, иногда пропускал занятия на ставших ненавистными курсах врачевания, где была Андромеда, но даже тогда думал о ней, искал её макушку в Большом зале — и злился. И если от чернил, которые испортили пергамент, можно избавиться заклинанием так же легко, как и от ссадины на руке, то затянуть ноющую сердечную рану Тед уже не был способен: колдомедицина, увы, не предоставила пособие по лечению влюблённого сердца. А теперь ещё и четырнадцатое февраля. Дурацкая дата. Какой дебил придумал праздновать этот день? Память отбирает воспоминание, словно нарочно, — одно из последних. Горячий шёпот в вечерней тишине. Её пальцы холодные, замёрзшие, и он бережно растирает их между своими ладонями. Он держится за неё, будто вот-вот — и она исчезнет. Словно он подсознательно, не отдавая себе отчёта, знает, что так и случится, но его чувства бегут впереди такой ненужной сейчас интуиции. Что может казаться более важным, когда рядом с тобой смеётся самая прелестная девушка? Когда знаешь, что именно ты вызываешь улыбку на её лице? Искреннюю, лучезарную улыбку, которая имеет значение. А не ту, что специально выделена для остального мира. Дурацкое четырнадцатое февраля. Зачем вспоминать об Андромеде Блэк, если она сама разорвала все отношения с ним? А он, глупец, думал, что у него есть шанс. — Тед, ты идёшь? Джослин Смит, симпатичная однокурсница из Хаффлпаффа, немного расстроена. Она ожидала увидеть примерно такую же валентинку, как у Катрионы МакКормак. Тед не давал ей никаких обещаний, но девушки есть девушки. Он виновато улыбается, поднимает собранную сумку и уже готовится сказать ей прямо здесь, в классе Зельеварения, пока все выходят на перемену, что, в общем-то, её надежды ему не совсем понятны, но он вдруг одёргивает себя. Он всегда себя одёргивает. И жалеет об этом иногда. Сейчас как раз один из тех случаев, когда жалеет, потому что знает: потом он забудет. Или ему станет совсем неловко, и — бум, тупик. Джослин, покидая аудиторию, бросает ему через плечо: — Увидимся вечером. Она сама придумала себе что-то, а сейчас обиделась, потому что я не оправдал её ожиданий, известных только ей одной. Я не могу морочить ей голову. — Нет, Джослин, постой! — Он подбегает к ней и, стоя в дверях, всё-таки выдаёт: — Не думаю, что мы увидимся. Прости, если дал тебе повод думать, что ты мне нравишься. Нравишься, конечно, но как... подруга. Не больше. Понимаешь? — Ты... — Она дёргается, как от удара, сбрасывает со своего плеча его руку, сжав губы в тонкую линию. — Ты придурок, Тонкс. Но спасибо за честность. Резко отпрянув, Смит уходит. Тед делает глубокий вдох, смотря ей вслед. Разбивать кому-то сердце — тяжёлая ноша. Меда должна это знать лучше меня.

***

У него закончились пары, и он хочет просто бездумно походить где-нибудь в одиночестве; юноша, пробираясь через людные коридоры, лестницы, наконец, оказывается в том коридоре, куда никто не ходит. Почти никто. Навстречу медленно бредёт Меда с книгой в руках. Мерлин, вы обязаны делать вид, что не знакомы. Она не заметит тебя. Пройди мимо. Пройди. Мимо. Удар сердца. Ещё один. Ещё-ещё-ещё. Гулко стучит в груди, отдаётся в ушах. Ноги, будто зажив отдельной жизнью, двигаются механически. И вот он — момент икс. Чёрт возьми, их пути пересекаются. Она рядом, она поднимает взгляд и... Тед, как обезумевший, хватает её за руку и утаскивает в класс рядом — пустой: на самых верхних этажах занятия не проводятся, а люди здесь редко бывают. У них с Медой было своё место на этом этаже, куда они приходили только вдвоём. Тед почему-то не рассчитывал на то, что может встретить её здесь. Меда. МедаМедаМедаМедаМедаМеда. Ох. — Что ты себе... Он оборачивается. Ощупывает её взглядом, словно не видел несколько лет. Тёмные глаза непривычно горят... чем? Он не может разобрать эмоцию из-за своей внезапно нахлынувшей лихорадки. Губы сжаты, но кажется, что совсем немного — и начнут дрожать. Она как встревоженная птица, которая свила себе гнездо на самой верхушке дерева в надежде, что её никто там не тронет, а он посмел нарушить её покой. Ещё и сжала книгу в руках, словно это орудие защиты. Сердце с силой сорвавшегося с цепи зверя бьётся в ушах. Набатом звучит только её имя. Интересно, у неё так же? О чём она сейчас думает? Мерлин, я слишком слаб. Тед не знает, что делает. Это не он, им кто-то управляет, это не он, это кто-то за него, это... Он сокращает расстояние между ними в два шага, берёт её лицо в свои руки. И целует. Он не медлит ни секунды, не даёт ей шанса отступить; одна рука опускается на талию, в то время как другая перемещается на шею — да, именно там их законные места, нигде больше. Собственные губы жадно ловят её, словно Меда отныне заменяет ему воздух. Тед вкладывает в этот поцелуй всю свою щемящую тоску и любовь. Эгоистично, чёрт возьми, вкладывает всего себя, отдаёт ей без остатка, хоть она и просила, чтобы он этого не делал больше никогда. Два месяца. Он был без неё два месяца. Не слышал её голос, не видел манящих губ и серьёзных глаз, не вдыхал травянистый аромат. Как он вообще выжил? Безнадёжно заболевший ею разум — на сердце уже давно нельзя положиться — не считает, сколько времени проходит. Может быть, два часа; может, вечность. Но на самом деле всё происходит очень быстро. Теду было бы обидно знать, что прошло всего несколько мгновений, прежде чем он отстранился, почувствовав, как Меда упирается рукой в его грудь, отталкивая от себя. Это отрезвляет лучше зелья. — Я же сказала тебе! — Она тяжело дышит. — Почему ты даже не хочешь понять, что мы не можем быть вместе? — Можем, если захотим, — он повторяет ей то, что однажды сказал в прошлом году. Ему всё кажется, что это было очень давно. Где-то в другой жизни. — Захотим? — Меда замахивается книгой, но Тед вовремя перехватывает учебник, и теперь пособие по Зельеварению становится барьером между ними. — Почему ты не понимаешь, что у меня не спрашивают, чего я хочу?! Я сразу сказала тебе, что мы обречены. Мы навсегда обречены! — Это не т... — Нет, это так! Отдай! — Он отпускает книгу, и девушка с силой отбирает её, отшатываясь назад. Тед видит, как в глазах Меды застывают слёзы. — О чём думал ты, скажи мне? Что женишься на мне? Не говори... Он не знает, что именно становится поводом — усталость или отчаяние. Однако в следующую секунду, не давая ей закончить фразу, юноша произносит чётко и спокойно, только осознав, что планировал это сделать ещё давно: — Да. И я до сих пор так думаю. Я хочу, чтобы ты была моей женой. К чёрту твою помолвку. Выходи за меня.