В нашу защиту

1972 год. Дом Эвансов, Коукворт

ㅤ ㅤ Светловолосая девочка с тоской и раздражением смотрела в окно. Она чувствовала себя ужасно лишней. Будто не вписывавшимся в картину мазком. За окном царили радость и трепетное ожидание Рождества. Помимо безмолвных фонарей, всю улицу освещало множество гирлянд, придававших домам — обычно серым и скучным — праздничный и весьма чудной вид. Дорожки запорошил снег; пушистый, словно соседский шпиц миссис Кент, он поблескивал в свете разноцветных огней и хрустел под ногами хохочущих детей из дома напротив. Идеально слепленный сестрой снеговик красовался во дворе, около крыльца, выглядя, как самая настоящая насмешка. “Если все вокруг радуются, почему мне должно быть так плохо? — думала девочка. — Они даже не подозревают о том, какие они... обычные. Почему я обречена на такую же жизнь, а Лили — нет?” Петунья возненавидела зиму не так давно; раньше ей нравилось играть в снежки с Лили и оставлять подарки под ёлкой, но последние два года зима оборачивалась слишком шумной и холодной для того, чтобы любить её. Действительно, иногда в конце декабря зубы стучали от холода; в былые времена помогали не только зефирки с чашкой горячего шоколада, заботливо приготовленного мамой, но и посиделки в комнате Лили. Они забирались вместе под одеяло, чтобы согреться, слушали, как папа рассказывает рождественские истории, или болтали одновременно обо всём и ни о чём, а затем принимались щекотать друг друга, наполняя комнату громким заливистым смехом. Теперь же главный зимний праздник превратился в мучение. — Тунья, ты идёшь? — раздалось сзади. Петунья вздрогнула. Ну, конечно, только вспомни — сразу появится. — Я же просила избавить меня от своего общества, — скривилась она, не оборачиваясь к сестре, и нервно поправила свой серый бесформенный свитер с вышитой красными буквами фразой Merry Christmas. — Ты не способна сделать даже такой простой подарок? А ещё колдовать учишься! Казалось, она ненавидела её за каждый вздох, потому что всё в этой несносной рыжей девчонке искрилось магией. Дурацкой магией. Петунья была умнее, красивее и выше ростом, в конце концов, — так почему волшебство досталась не ей? Хотя бы маленькая капля. — Папа сказал позвать тебя, — ответила Лили как можно спокойнее, сложив руки на груди; Петунья недовольно сжала губы в тонкую линию. Всё хочет показаться взрослее. Уродка. — Я не собираюсь из-за тебя ссориться с ним. Будь проще, Тунья. В этом году звезду ставишь ты. Старшая Эванс закатила глаза и встала из кресла. Это была традиция: за день до Рождества именно одна из девочек украшала ёлку главным атрибутом праздника. В прошлом году — Лили. В этом — действительно, Петунья. Почувствовав собственную важность, она даже заметно повеселела. — Ладно, иду я, иду.

***

После того, как ёлка была торжественно украшена самой большой золотой звездой, какую только можно найти в магазинах небольшого города, в котором они жили, девочки отправились на кухню, а папа сел в гостиной читать отчёт по работе, насвистывая Deck the Halls. Не успела Петунья войти, как её испугал дурацкий зачарованный чайник тем, что переменил спокойную мелодию на очень громкую; девочка подпрыгнула на месте. Настроение испортилось моментально. Она просто ненавидела вещи из волшебного мира, которые Лили сочла нужным притащить домой. Родители были, наоборот, не против; более того, они явно гордились дочерью. — Ты каждый раз пугаешься, как в первый, — улыбнулась Лили, беря её под локоть. — Пора бы привыкнуть. Взбешённая, Петунья выдернула руку. — А тебе это нравится, я смотрю? Нравится издеваться надо мной. Думаешь, ты такая особенная – вместе со своим нищим дружком? — прошипела она. — Этот нищий дружок, между прочим, хороший человек. — Да, безусло... — Девочки, — предупреждающе сказала мама, пресекая назревающую ссору. Конечно, её ты всегда защищаешь. — Лучше садитесь за стол. Я сейчас подойду, — с этими словами она ненадолго вышла. Они послушно сели. Лили не выглядела обиженной, и это заставило Петунью скрипеть зубами от досады. Она возобновила разговор, размышляя, как бы уколоть сестру побольнее: — Как там дела в твоём Хогвартсе? Сильно тебя там все любят? — Меня не обязаны любить все, — уклончиво ответила Лили, но Тунья заметила, что в её глазах промелькнуло что-то. Довольная собой, Петунья усмехнулась, откидываясь на спинку стула. — Там много снобов, — продолжила Лили. — Тебя чем-то напоминают, но они хуже. В целом, там всё так же сказочно. А у тебя как дела? Всё общаешься с Мирандой? — Не твоё дело, — прозвучал сухой ответ. Недавно они с Мирандой подрались из-за того, что та предположила: “А если твоя сестра правда в дурдоме? Ты тоже можешь стать ненормальной, получается?”. — Тогда и не спрашивай меня ни о чём. Странная ты. — Я-то? Я странная? — возмутилась Петунья. — Это ты у нас чудачка! — Почему ты всегда отвечаешь одно и то же? — раздражаясь, поинтересовалась Лили. — То, что я волшебница... Она недоговорила. На кухню снова вошла мама; она принялась мягко расспрашивать Лили об учёбе, и Лили радостно делилась воспоминаниями о каком-то там уроке Зельеварения и каком-то профессоре. Петунья чувствовала, что ещё немного — и она сейчас расплачется. От злости, от несправедливости. Почему ей достаётся всё? Её даже любят больше. — Да никому не нужны твои сказки! — вдруг выпалила она. Слёзы потекли ручьями по её щекам; она словно захлёбывалась словами, чувствуя, как страшная обида, которая не покинет её больше никогда, сдавливает горло огромными лапами. — Нам прекрасно живётся и без дурацких поющих чайников, и без зелий, противных сов, мерзких шоколадок, кусающихся учебников и прочей лабуды. Я горжусь тем, что не такая, как ты! Я создам себе самую нормальную жизнь – и буду счастлива, слышишь? Гораздо счастливее тебя, уродина! — Я не уродина! — Лили подскочила со своего стула; её глаза заблестели – слёзы вдруг тоже полились неожиданно. — Хватит! Ты бессердечная эгоистка, Тунья. Ты даже не представляешь... — Прекратите немедленно! — вскричала миссис Эванс, стукнув половником по кастрюле. На кухне мгновенно стало настолько тихо, что было слышно, как в гостиной часы с кукушкой отбивают семь часов вечера. Петунья беспрерывно шмыгала носом, со злостью вытирая разболевшиеся глаза. Давай, мама, расскажи, как мы плохо себя ведём. — Разве можно такие вещи говорить друг другу? Вы ведь сёстры! Я вас не узнаю. Что за балаган устроили в канун праздника? Петунья, извинись перед сестрой. Лили, ты тоже. Я жду, — с нажимом добавила она, отставив половник, и сложила руки на груди. — Иначе вы не получите ни крошки, юные леди, и отправитесь сейчас же по своим комнатам. Петунья молча продолжила плакать. Опустившись на своё место, Лили тоже плакала — беззвучно, кусая губы, будто только что вернулась с боя. Она напоминала сейчас побитого щенка, которого выставили на улицу, а он всё не сдаётся, просит впустить его обратно. На несколько мгновений Петунья почувствовала к ней внезапный прилив нежности, но стоило девочке подумать о своей вине, жалость, испугавшись, быстро отступила; Петунья, гордо подняв подбородок, отвернулась. — Что это вы тут делаете, девочки? — на пороге появился папа. — Ревём, — сообщила мама, выглядя всё такой же непреклонной. — А, — протянул папа, не отрываясь от чтения газеты. — Молодцы. Что ж, я пошёл. — Нет, Джон, — она метнула в него грозный взгляд, — тебя я попросила бы остаться. Папа, остановившись в дверях, перевернул газетный лист. Петунья увидела предыдущий заголовок “ЁЛОЧНЫЙ БАЗАР КОУКВОРТА ЗАКРЫВАЕТСЯ НАВСЕГДА: ТЕПЕРЬ НАМ ВПРАВДУ ПОНАДОБЯТСЯ ОЛЕНИ И САНИ”. Потрясающе. В следующем году праздника не будет, надеюсь. — Да-да, дорогая. На противоположной стороне стола Лили прочистила горло. — Прости меня, Тунья. Я сказала лишнее. Не скрывая изумления, Петунья повернула голову к сестре, которая протянула ей руку над столом. Лили больше не плакала; зелёные глаза некрасиво опухли, покраснели, но в них не было гнева или боли. Петунья пристально посмотрела на Лили, затем перевела взгляд на её ладошку, видимо колеблясь. Обманывает? Не похоже. Лили не умеет врать, а шуток пока достаточно. — Ладно, — ответила девочка, вздохнув. Жать руку она не стала, но голос её звучал неожиданно мягко. — И ты меня... И ты меня прости. Сестра искренне улыбнулась, убрав руку. — Ну вот, — одобряюще сказала мама, тоже не сдерживая улыбки, — другое дело. Видишь, милый, — обратилась она к папе, — ты на нас благотворно влияешь одним своим присутствием. — Это значит, что я могу по-прежнему молчать? Слава небесам. Все рассмеялись. Тунья впервые почувствовала облегчение.