O, Maria

***

Я иду по тёмной улице. Ветер бесится в волосах у меня и задувает во все щели. Больно. Вспышками, всполохами света ощущаю фонари. Холодно. Я под ними будто вся обнаженная, как на операционном столе. Каждый шрам изнутри подсвечивается. Чувствую, как лицо обжигает холодный ветер вперемешку со слезами. Провод от наушников болтается для виду, а я запахиваюсь сильнее и пытаюсь согреться фантомными воспоминаниями. Нельзя ведь быть в человеке настолько по уши, захлёбываясь, топиться самостоятельно. Не просто любить — боготворить. Но — самое страшное — терять себя в нем нельзя. А я потеряла. Не отличишь ведь теперь, где он, а где я, мы слились во мне и я не знаю себя без него. Без остатка я вся в нем и для него.

***

Мы. Такое эфемерное, надломленное мы. Сидим на диванчике на общем незастеклённом балконе и курим. Во дворе цветёт июль. Он гладит по волосам нежно-нежно, и я в этой ласке утопаю. Топлю себя самостоятельно, как того котёнка беспомощного, израсходовав свой лимит на ошибку. Его касания обжигают кожу, пускают ток и остаются врастать навсегда, обещают напоминать колючей болью. Знаю ведь, что уйду. И дверьми буду хлопать беспощадно, и плакать навзрыд, и бросаться обратно буду, а меня снесёт ледяной волной этого океана бескрайнего и не оставит ничего. Знаю я, что это наше последнее лето. Как больно ощущать предстоящую потерю, когда ты думаешь, что вот-вот станет больно и оттягиваешь момент, а тебе бы пластырь сорвать да не мучить. Но ты всковыриваешь кровоточащую рану раз за разом и заставляешь кожу покрыться алыми разводами. — Мы друг другу ничего не обещали, ты же знаешь. Струйка побежала по рёбрам. Эти твёрдые и уверенные слова режут сильнее всего, проходятся раздражающим лезвием и оставляют новые порезы. О, конечно, я знаю. Обнимает меня скорее механически, а я жмусь к нему всем телом, мол, смотри, я вся для тебя и про тебя. Бери сколько хочешь, я останусь, я буду, только ты бери и не выбрасывай, ломай, что угодно делай, но не оставляй, я же пропаду без тебя. Смотри, я уже падаю и не смогу одна. О, мы, конечно, ничего не обещали друг другу. Мы без обещаний стали всем. Мы сидим, смотрим на июльский закат, и я ощущаю тепло его рук на своём теле. Он, весь такой взрывной и взбалмошный, огненный и сносящий всё на своём пути, сейчас сидит рядом со мной и дарит своё тепло мне. Тычется носом в висок и оставляет невесомые поцелуи. Обводит пальцами мою татуировку. Мы играемся пальцами, переплетая их. В груди что-то отчаянно чертыхается от такой щемящей нежности. Я провожу носом по его щеке и слышу тихий мелодичный смех. Я думаю, что хочу оставить этот момент где-то на подкорке своего сознания, чтобы неизменно возвращаться к нему и находить опору, если вдруг начну падать. За его спиной в комнате на меня укоризненно смотрит полупустой чемодан и дорожная сумка. Моё тело сплошь в кровавых разводах. Внутри всё противится и отвергает, словно я вросла в него и не смогу существовать отдельно. Чувства, так прочно уложившиеся удобным комочком где-то у сердца, сейчас разорваны на мелкие осколки и перекручены в разных частях тела, пуская болезненные импульсы.

***

Я курю вторую и думаю, что когда-нибудь я переживу это. О, я, конечно, знаю, что переживу, нет у меня другого варианта. Только под рёбра входит острая игла раз за разом, оставляя там кровавые следы. Она рвёт на куски как будто нечаянно, оставляет глубокие рубцы. Пальцы дрожат от холода и не слушаются. Они давно не знают тепла человеческих рук, его рук. Моё тело и разум требуют получить дозу. Дозу любимого человека. Как в забытьи мелькают события прошлого, и я думаю, что я однозначно переживу это. Руки. Его мягкий смех. Улыбка, которую он так часто дарил мне. Глаза. Они то впиваются синими осколками, то согревают своими морями. Видимо, я поражена была одним из таких осколков, что часть его поселилась во мне и сейчас отчаянно протестует. Знаю я, что и замену найду, и лучше она даже будет в несколько раз, только мне сердце рвёт от того, как он там? Как он там, за своей тысячью километров и желанием разорвать все связи, чтобы не так больно было. Да только не получается. Хочется топнуть ногой от бессилия и попроситься на ручки, чтобы оберегали и сохраняли. Чтобы любовь эту ненужную, безумную, созидать в одном месте, а не плескать бездумно.

***

Солнце давно уже пустило свои лучи в комнату. Через тонкий тюль они просачиваются на кровать. Я открываю глаза. Я лежу в его руках, таких сильных и нужных. Солнечные зайчики играются в его чёрных, как смоль, волосах. Он улыбается во сне. Он часто улыбается во сне и обнимает меня крепче. Я люблю просыпаться раньше и смотреть на него, любоваться и цепляться, как за спасательный круг, за те секунды спокойствия и умиротворения, которых почти не осталось. Он так легко щекочет меня, совсем нежно, будто на кончиках его пальцев собралась вся любовь. Он пускает её током по моему телу, и я ощущаю себя дома. В какой момент я стала так зависеть от его рук? Он тянет меня к себе и прижимает лишь сильнее, снова целует в висок. — Пообещай, что справишься здесь. Без меня. Я сворачиваюсь у него на груди и утыкаюсь носом в шею. Он гладит мои волосы и успокаивает. Он нарушил правило об обещаниях. Но я и не дам его. Не справлюсь, не смогу, не сберегу себя. Буду кидаться грудью на иголки те самые, буду рвать себя, пока буду хоть что-то чувствовать.

***

Чемодан больше не полупуст, а вполне себе полон и собран. В отличие от меня. Звуки жужжания молнии застежек звучат приговором. Каждый шаг — на один ближе к гильотине. Он пьёт чай на нашей общей кухне. За нашим маленьким столом и низком старом диванчике, который достался от хозяйки квартиры. Я хочу запомнить его таким. Улыбающимся, погружённым в собственные переживания, и….Оставить в своей памяти этот момент фотографией плёночной, чтобы одна я знала — какой он. На кухоньке этой маленькой со своей кружкой пятилитровой любимой, из которой кофе всегда самый вкусный. Он улыбается чуть виновато, но всё давно решено, мы оба знаем. Он поворачивается на звук и я остаюсь стоять в проходе. Он смотрит в глаза мне и его теплое море ласкает мои берега. Во взгляде читается сомнение со спокойной уверенностью. Движения чуть рваные, нервные, и я знаю — боится. Тоже боится, даже больше, чем я. Взять ответственность за две жизни и решить всё в один миг. В тишине этого холодного утра слышен каждый звук. Я улыбаюсь. Почти все слёзы оставила бессонным ночам этой ужасной зимы и Земфире. Хочу поймать за хвост это утро, чтобы оно зациклилось и никогда не прекращалось. В груди что-то трескается громко, с надрывом, и я чувствую, как меж рёбер просачивается желчь страха и тревоги, которые съедают изнутри каждый день. Отталкиваюсь от косяка и бреду в комнату. Там, на большом зеркале, каждый уголочек усыпан фотографиями. Я смотрю и не узнаю себя. Во взгляде что-то решительно меняется в тот день, когда я понимаю, что это знакомство не закончится по классическому сценарию. Но мы по-прежнему друг другу ничего не обещали. Он подходит сзади и осторожно обнимает. Он будто обволакивает меня своим теплом и нежностью, заполняет пространство вокруг своим запахом. От его прикосновений я моментально успокаиваюсь и чувствую себя дома.

***

Наш первый новый год вместе. Где-то на задворках сознания реальность бьёт по затылку: и последний. Тут же хочется забыть об этом и просто сказать: не сегодня. Сегодня хватать это ускользающее ощущение спокойствия, упиваться им и забыться. Общая квартира стала синонимом счастья и сейчас его отметка просто зашкаливает. Здесь пахнет ёлкой, цитрусами, зимой и домом. Он стоит на кухне и тщетно пытается нарезать салат. В своей этой шапке с закосом под деда мороза и светлой мягкой пижаме. Жужжит себе под нос одну из новогодних песенок, что крутят целый день и отбивает ритм ногой. Я подхожу сзади и веду носом по его шее. Он склоняется ко мне и целует в нос. Помогаю ему с салатом этим несчастным и иду в зал. Там огнями переливается гирлянда на ёлке, которую мы наряжали недавно совсем. Я напеваю какой-то прилипчивый мотивчик и ощущаю, как тепло разливается в районе солнечного сплетения нервный комок. Он ловит меня в коридоре и утягивает в непресловутый танец. Мы пытаемся пародировать вальс и в итоге смеёмся до колик. Он утягивает меня в нежный поцелуй и все ненужные мысли отступают. Сегодня он рядом, а больше ничего и не надо.

***

Такси до аэропорта едет мучительно долго. Я не знаю, чего хочу больше: чтобы стало уж совсем невыносимо больно, или растянуть это мгновение, разлить тягучей патокой по венам и остудить там, закупорить навечно и никогда не отпускать больше. Он держит меня за руку крепко. Гладит большим пальцем костяшки и не отпускает ни на секунду. Пытается заглянуть в глаза мои и найти опору, но сможет обнаружить там только битое в крошку стекло. Вечерняя Москва как всегда блещет огнями и цепляет, приковывает взгляд неизменно. Ловлю себя на мысли, что последний раз вижу её такой. Его глазами. Без него она перестанет быть яркой и горящей, станет очередным мегаполисом, который затягивает в водоворот своих будней. Она станет очередным сборником колючих воспоминаний, которые не дают сделать и шага. В такой большой и необъятной Москве он взял да и оставил ниточки эти режущие. Мы молчим всю дорогу. Я знаю: он тоже прощается. Прощается с этим местом, кучей воспоминаний, молодостью, нашим домом, прощается со мной. Невыносимо больно ощущать, как от тебя отрывают частичку. Не могу перестать смотреть на него. Жадно хватаю взглядом этот профиль его, заглядываю в глаза, ловлю каждую морщинку-лучик у глаз, каждую чёрточку и тону, блядский боже, как я в нём тону. Нельзя же так утопать в человеке, всё равно тебя потом на берег выкинет рыбой ненужной, а ты будешь задыхаться от кучи воды в лёгких. Машина аккуратно заворачивает на парковку. Пытаюсь оттянуть момент, нервно отстёгиваюсь, теряюсь в мыслях. Сердце стучит отчаянно быстро уже почти в глотке, я ощущаю растущую в диаметральной прогрессии тревогу и никак не могу обуздать взволновавшийся океан в глазах напротив. Он больше мне не подвластен и никогда не был. Отпускаю эмоции в открытое море, пусть сносят всё на пути своём к чёртовой матери. Ярко. Белая плитка на полу. Табло. Громкоговоритель. Его рука. Чемодан. Паспорт. Стук колёсиков. Нервный взгляд. Снующие люди вокруг. Вспышка. Еле держусь, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Но нужно сильной быть ради него. А у самого слёзы в глазах. Больно. Острым скальпелем прямо по сердцу. Обнимает меня за плечи и двигается к стойке регистрации. Хочу растянуть этот момент, врезать его себе в память и расплакаться. Я не верю и не хочу верить, что это последний раз в жизни его вижу. Его, такого любимого, нужного, необходимого, важного. Он стал ярчайшим и важнейшим элементом моей жизни, её аксиомой. Очередь до стойки двигается предательски быстро. Мы молчим всё время, только изредка я ловлю его взгляд на себе и улыбаюсь через силу. Руки дрожат. Он чувствует это и пытается успокоить, хотя я знаю, что он чувствует едва ли не то же самое, даже хуже. Вот он, этот момент приглашения на казнь. Осталось только вступить на помост и отрезать себе путь, внушая, что как будто до этого всё не было предопределено заранее. Я кидаюсь грудью в самую глубь его бесконечных глаз, пытаюсь схватиться за эту секунду и продлить её на целую бесконечность. Слёзы собираются в уголках и я сдаюсь им. Рыдаю в грудь ему и чувствую, он тоже плачет. Объятие выходит отчаянным и жадным, с горьким привкусом неминуемого расставания. Я не знаю, сколько прошло времени и сколько мы пробыли в таком состоянии, но громкий голос объявляет выход в зону ожидания. Я пытаюсь унять слёзы, чтобы он запомнил меня улыбающейся, счастливой рядом с ним. Он целует мои руки напоследок и горечь разливается свободно по всему телу. Я смотрю ему вслед и ловлю последнюю улыбку.

Ты не будешь со мною жить Даже в самом счастливом сне, Даже если бы мы вдруг оказались совсем одни, Оказались на самом дне И считать перестали дни, Потому что у тебя всё есть.