Дорога к новой звезде

***

Рассказы про знакомство родителей были нашими любимыми сказками на ночь. Отец быстро проговорился и выдал все о старом доме, куда можно было попасть во сне, его обитателях — давно умерших в реальности, белой дымке, окружавшей доступные в том таинственном мире места. Маме это не нравилось, но отец шел у нас на поводу, так что мы быстро научились вступать с ним в преступный сговор. Все началось летом, вскоре после его возвращения. Мама наконец-то решилась сделать операцию на ноге, поврежденной еще до нашего рождения, так что на неделю мы остались втроем, если не считать няни. К тому времени я уже убедилась, что отец никуда не денется, так что перестала висеть на нем весь день. Более осторожный брат, который до того в основном наблюдал за нами со стороны, наоборот, вцепился в него как в спасательный круг.

***

— Не уходи! — Эварт, сидящий в кровати, говорил со всей убедительностью, на которую был способен. — Нам страшно! — Нам не страшно! — крикнула Терра из смежной спальни. — Еще даже не темно! Мы просто не хотим спать. — Не обязательно спать, — миролюбиво ответил Дуглас. — Просто лежите в кроватях и представляйте себе что-нибудь волшебное. — А мама точно вернется? Дуглас, который уже толкнул дверь, чтобы выйти из комнаты сына, остановился на пороге. Вернулся. Сел на край кровати. Тут же пришла Терра и забралась ему на колени теплым котенком. Две пары глаз вопросительно смотрели в ожидании ответа. — Конечно, вернется. Ей просто нужно отдохнуть после операции. Еще завтра и послезавтра. — Расскажи что-нибудь, — попросил Эварт. — Расскажешь сказку? — Расскажи, как вы с мамой встретились, — Терра залезла к брату под одеяло. — Хотите сказку про то, как мы встретились? Две головы радостно закивали. Рассказывать о старом доме, где все комнаты сохранились такими, как их помнили попавшие туда жильцы, о темных переулках старого гетто и фантастических башнях, поросших огромными цветами, было просто. Дети слушали, затаив дыхание. Только, когда речь зашла о Лиане, Дуглас не выдержал. Голос его дрогнул. Слезы сами собой покатились по щекам. — Она умерла, да? — это Эварт, чувствительная маленькая душа. Мягкая ладошка вытерла слезы. — Ты очень ее любил? Дуглас кивнул. Судорожно попытался отдышаться. — А мама была красивая, когда вы встретились? — любопытный голос Терры прервал тишину. Она была немного на другом полюсе от тактичности, но все же выползла из-под одеяла и обняла его изо всех сил. — Очень. Она была самой красивой. Он вспомнил Этель у руин старого дома. Летящие синие брюки, топ под горло, невесомый шелковый кардиган на хрупких плечах. Деликатно умалчивая, что эту прекрасную женщину он тогда практически похитил, рассказал, как через месяц она героически бежала от злых полицейских через окно. — Вау! — восторгу Терры нет предела. — Вот это да! — Все, — Дуглас хлопнул в ладоши. — Теперь спать! Завтра расскажу еще. Он убедился, что Терра отправилась к себе в постель, и снова попытался выйти из комнаты. — Пап, — послышался сзади осторожный шепот. — Подойди ко мне. — Что такое, котенок? — Ну подойди! Дуглас послушался. Эварт встал в постели и обнял его. «Очень грустно, что она умерла, пап, — шепнул он, — твоя сестричка». Капельки слез промочили футболку, в том месте, куда Эварт уткнулся лицом. Дуглас чувствовал вторящие им собственные слезы. Много лет ему не хватало таких объятий. Его маленький сын оказался единственным, кто смог точно примерить на себя каково это, потерять сестру. «Спасибо, — сказал Дуглас, неуверенность в том, как складывались отношения с Эвартом, наконец, исчезла, — спасибо, что ты у меня есть».

***

Есть что-то совершенно особенное в том, чтобы посетить свадьбу родителей уже в сознательном возрасте. Конечно, она не была похожа на картинки в моем бурном детском воображении, но я хорошо помню, как мама впервые надела каблуки и кружилась в сиреневом платье и золотистых туфлях, совершенно счастливая, по дому. Как отец в белой рубашке и лиловом шейном платке надевал ей кольцо на маленькой, только для самых близких, церемонии. В тот раз мы впервые поехали в дом на море, тихое место, где сам воздух был полон призраков прошлого. Впрочем, совершенно уверена — мы с братом успешно прогнали их. По крайней мере к концу церемонии мы достали всех требованиями дать нам по куску торта и отпустить к воде. Именно в день свадьбы мы познакомились с Адель Беллами. Тогда мы еще были очень далеки от понимания истории, накрепко связавшей их с отцом. Догадались только, что в его жизни она занимала место Нильса — неожиданного друга в темные времена. Адель принадлежала к одной из тех самых старых семей, которые были, казалось, всегда, и, я должна сказать, в большинстве своем до сих пор никуда не делись. Лагранды, Боннеры, Стоцкие, Роулзы, еще с десяток фамилий. Беллами среди них. Кто знает, на ком бы пришлось жениться отцу, будь он послушным сыном. Вполне возможно, что и на Адель. Она была ровесницей Лианы, трагически погибшей до нашего рождения сестры отца. Я так и воспринимала ее. Иногда немного ревновала, когда мне казалось, что они слишком уж сближаются. Мы не могли быть подругами в полном смысле этого слова, но именно по Адель я, будучи подростком, пыталась калибровать свое поведение и даже внешний вид, а когда у меня отросли наконец мозги, то именно она, тогда уже успешный адвокат и правозащитница, стала моим примером упорства и ответственности.

***

Терра проснулась оттого, что в соседней комнате играла музыка. Неторопливая. Плавная. Текучая как морские волны. Очень тихо, но все же настойчиво, музыка вкрадывалась в сознание и увлекала за собой. Терра перелезла через спящего брата и вылезла из кровати. Босиком, в одной ночной рубашке выглянула в коридор. Мраморные полы этого дома неприятно холодили ноги, совсем не как привычный паркет. На секунду она остановилась в дверях, не вернуться ли, но все же осталась на месте. Прислушалась. Музыка доносилась из-за соседней двери. Вчера вечером, когда они приехали, эта дверь была закрыта. Отец сказал, что за ней — специальная комната и туда можно только с разрешения хозяйки. Сегодня утром Терра разрешения спрашивать не стала. В центре почти пустой, если не считать стеллажа с нотами, залитой утренним светом комнаты сидела девушка. Ее лицо казалось совершенно безмятежным, каштановые волосы падали красивой волной на плечи, длинные тонкие пальцы сжимали смычок. Она играла на виолончели. Увлеченно, легко, так же свободно как дышала. — Привет, — девушка заметила Терру. — Разбудила тебя? Прости, не знала, что в гостевой кто-то спит. — Привет! Это так красиво! — выпалила Терра. — Правда? Я рада. Меня зовут Адель, а тебя? — Терра. Это твоя особая комната? — Кто ходит босиком! Бегом обуваться! — Дуглас кинул на пол тапочки с заячьими ушами. — Привет. Как добралась? Адель потрепала его по щеке. Терра недовольно нахмурилась, но предложение немедленно пойти завтракать ее задобрило. — Ты музыкант? — она сидела на высоком барном столе, болтая ногами. — Нет, я юрист, — Адель села на стул рядом. — Просто люблю музыку. А тебе что нравится? — Космос, — Терра спрыгнула со стола. — И еще море. И немного математика. У меня есть единорожьи хлопья, я привезла с собой. Хочешь? Она щедро сыпанула в две миски разноцветные хлопья, налила молока, игнорируя укоризненные взгляды отца, колдующего у плиты. Адель приняла неожиданное угощение и вынуждена была сдаться под неумолимым натиском рассказа о спиральных галактиках. Минут через двадцать показался сонный лохматый Эварт в пижаме, залез на стул рядом с сестрой и продолжил дремать на столе. Уже одетая Этель, которая пришла вслед за ним, протянула руку гостье. — Я знаю тебя, — улыбнулась она. — Ты ангел с синими волосами. В гостиной висит твой портрет. Очень рада, что ты с нами. — Да, — Адель смущенно посмотрела на Дугласа. — Да, как-то так вышло. Адель Беллами. Пока ещё. Она покрутила левой рукой с помолвочным кольцом. Каратный бриллиант, окруженный своими мелкими собратьями, засверкал гранями в лучах утреннего солнца. «Ух ты, — выдохнула Терра, — как у принцессы!». — Как-то вас много, — вдруг сказал Эварт, озирающийся слово птенец в гнезде. — Доброе утро! — Доброе! — кивнула ему Адель. — И в самом деле! Наконец-то этот дом живет!

***

Сразу после свадьбы родителей модельное прошлое отца неожиданно ожило в виде редактора модного журнала Дженны Гастингс, которая практически пинками погнала его, а затем и нас с мамой, в студию. На обложку мы не попали, но в самом интервью наших фотографий оказалось предостаточно. Конечно же, все желтые издания были в восторге. Кто-то писал, что мы на самом деле дети Теда Роулза, нашего деда, кто-то поминал некоего Ганса Майера. Все дружно называли нас звездными близнецами, хотя в тот момент решительно ничего выдающегося в нас не было.

***

— Ты их испортишь! — Этель сверкнула глазами на мужа, который увлеченно менял накладки на протезе с хромированных на матовые черные. — Конечно! — рассмеялся Дуглас. — Дети всегда портятся в театре. — Не поэтому, — она вздохнула. — Застегнешь? — Давай, — Дуглас принял изумрудное ожерелье из ее рук, — испытаем новую прошивку моего железа. Готово. Работает! Что тебя смущает в балете? — Ничего. Но эти билеты стоят ненормальных денег. Я сама сидела на таких местах только один раз… — Ну, кто виноват, если ты такая жадная? Даже отец меня водил на этот спектакль, и Ли водил, когда мать уехала. Красиво же! С дешевых мест все не рассмотришь. Что они, готовы? Близнецы вышли из своей комнаты. Этель поправила воротничок Эварту, пригладила волосы Терры. На какие-то два удара сердца она замерла у зеркала, вглядываясь в отражение, где было видно всю семью. И ее саму, в вечернем платье, в окружении людей, которых она любит. Живых, красивых, радостных от предвкушения удивительного вечера. Ей захотелось обнять и утешить ту Этель, которая убегает от охранки по пожарной лестнице и еще не знает, сколько страшных и удивительных событий ждет впереди. — Все в порядке? — Дуглас положил руку ей на плечо, аромат мускуса и полыни коснулся ноздрей. — Идем? — Да, — она ласково погладила черный карбон пальцев. — Все хорошо.

***

Странно, насколько легко некоторые дни врезаются в память и остаются там навсегда, даже если не отмечены никакими важными событиями. Я хорошо помню лето, когда нам было девять лет. Мы поехали на море, как обычно в каникулы. Мама провела с нами пару недель и вернулась в город, к работе, а отец, кажется, не отлучался ни на день. В школе, где мы с братом учились, большое внимание уделялось искусству. Это считалось необходимым для формирования гармоничной личности. Младшеклассники должны были играть на флейте и рисовать, и практиковаться даже на каникулах. Каждое утро я выходила на берег, чтобы сражаться с красками с отчаянием последних крестоносцев. Именно в те дни я получила образ отца, сохранившийся в сердце на всю жизнь — его высокая тонкая фигура на морском берегу, черная футболка, тепло в сердце и огонь в глазах, когда он говорил о своем любимом деле.

***

Порыв горячего летнего ветра едва не унес панаму с головы девочки, стоящей перед этюдником на покрытом галькой морском берегу. Она двумя руками уцепилась за широкие белые поля, некоторое время смотрела на лист с неуверенным карандашным наброском и парой акварельных пятен, а затем обреченно плюхнулась в шезлонг. — Терра! — Дуглас вышел на террасу, высматривая дочь. — Я тут! — она села в шезлонге и помахала рукой. — Как дела? — он сел рядом. — Для школы рисуешь? — Ничего не получается! Зачем такое задавать? — Как говорили мои учителя — для общего развития. Не пытайся вырисовывать детали. Посмотри вперед еще раз — что ты видишь? — Море. У берега светлее, а дальше — синее. Облака. Чайки летают. Сбоку скалы. Дует ветер, поэтому все движется вот так, — Терра показала рукой волны. — Хорошо. Надо показать движение. Ты рисуешь акварелью? Я думал, тебе пастель больше нравится. — Да, но, — Терра почесала нос, — пастель вообще не исправишь. — Есть с собой? — Дуглас достал коробочку пастели из сумки и выбрал два брусочка — бледно-голубой и малахитовый зеленый. Через считанные минуты под его пальцами родился пейзаж, где волны с белыми барашками рождались в зеленоватой глубине и стремились к берегу, вторя бегу облаков в голубом небе. Широко открытыми глазами Терра смотрела на уверенные четкие линии. Дуглас взял черную пастель и добавил летящих птиц. — Я никогда так не смогу! — Сможешь. Что угодно сможешь, если не сдаваться. — Почему у Эварта нормально получается, а у меня — нет? Она снова упала в шезлонг с блокнотом в вытянутых над головой руках. Облака на картинке были едва набросаны несколькими штрихами, но ей казалось, что ветер гонит их по-настоящему. — Как ты стал художником? — Я им родился, — Дуглас вытянулся рядом с дочерью. — Я до десяти лет вообще только карандашами рисовал, знаешь, родители не покупали мне краски, считали, что это глупости. Меня все равно было не остановить. — Понято, — она пролистала края страниц, и тут Дуглас забрал блокнот. Он открыл лист, где не было ни одного незакрашенного плотной масляной пастелью места. На черном поле угадывалась россыпь созвездий, от края до края шли переплетающиеся цветные трубки, а в центре сияла голубая звезда. — Что это? — Да так просто, — Терра замялась. — Это я рисовала. Космос. Я не знаю, как там на самом деле, нарисовала из головы. — Подаришь мне? Космос! Точно не хочешь быть художником? Терра села и твердо, без малейшего колебания объявила, что они с братом давно все решили — она будет астрофизиком, исследователем космоса, а Эварт — нейробиологом. Она не могла понять, почему одобрительно кивающий отец одновременно широко улыбается и держится за переносицу, пытаясь незаметно смахнуть слезу.

***

Мне было двенадцать, когда я дала самое важное обещание в жизни. Это произошло после соревнований по плаванию, с которых я в слезах и соплях убежала, потому что, запоздав со стартом, пришла последней на первых пятидесяти метрах. Помню, как сидела в раздевалке с собранной сумкой, пока другие девочки переодевались. Подруга пыталась меня подбодрить, но я только забилась в угол, дожидаясь, когда они все уйдут. Во мне бушевало желание все переиграть, конечно же, уже неосуществимое, и чувство жуткого стыда перед отцом, наблюдавшим этот позор с трибуны школьного бассейна.

***

Дуглас сидел как на иголках, ожидая дочь, но поток девочек в фойе спортивного корпуса уже иссяк, а ее все не было. Получасом ранее она вдруг прервала дистанцию, выбралась из бассейна и убежала. Он видел неудачный старт, но даже подумать не мог, что это так заденет его шумную, всегда готовую бежать дальше Терру. — Терра! — он бросился навстречу к ней, понуро бредущей по узору из синих и черных плиток. — Детка, что случилось? Она остановилась. Смотрела в бок, пинала носком ноги невидимые камешки. С плохо высушенных волос капала вода, утекая за воротник форменной спортивной кофты. — Пап, — она подняла зареванные глаза и хлюпнула носом. — Пап… — Все хорошо, — Дуглас забрал ее сумку, закинул на плечо и одной рукой прижал дочь к себе. — Все хорошо. Ты расстроилась из-за старта? — Да, — буркнула Терра ему в грудь. — Понимаю. Но знаешь, первые метры — это еще не все. У тебя хорошая техника. Кому из девочек ты проигрывала раньше? — Никому, — всхлипнула Терра. — Может быть, Мари, пару раз. — Терра? — Дуглас дождался, пока она перестанет всхлипывать и посмотрит на него. — Пообещаешь мне одну вещь? Только одну. Больше ничего. — Какую? — Не сдавайся. Ладно? Неважно, станешь ты лучшей или нет, победишь или нет, просто не сдавайся. Хорошо? — Обещаю! И я стану лучшей, пап, — горячо сказала Терра, вытирая глаза. — Может быть, не в плавании, но стану. Обещаю тебе!

***

Сентябрьский переворот — слова, имеющие для нашей семьи куда большее значение, чем для других жителей Федерации. Не просто смена власти. Не просто завершение войны с соседями. Именно в те дни погибла от шальной пули сестра отца, а вместе с ней — исчез и был позже признан мертвым наш дед, Теодор Роулз. Легендарная фигура своего времени. Он уже готовил основу под Исход — масштабный переезд человечества на новые планеты. Он был одним из тех, кто стоял у истоков Центра в нынешнем виде — влиятельной организации, где слились в причудливом переплетении военные, ученые и спецслужбы. Именно он разработал способ получать информацию напрямую из человеческого мозга — слепки памяти. Технология, которая должна была помочь в борьбе с преступностью, мгновенно превратилась в инструмент политических репрессий. Я много читала про деда, биографы расстарались на славу. Некоторые считали его едва ли не мессией, иные — дьяволом во плоти. Все сходились к тому, что отправив тысячи людей в тюрьму или на тот свет, результаты его исследований одновременно открыли человечеству портал в новую эпоху, и кто знает, что бы он еще смог сделать, если бы остался в живых.

***

— Мам, мне нужны туфли! — пятнадцатилетняя Терра ворвалась в кабинет. — Я завтра с докладом выступаю! — Выбери себе, — улыбнулась Этель. — Только смотри, чтобы ходить в них могла. Терра убежала в сторону гардеробной и через минуту вернулась. В руках у нее были зеленые туфли из шкуры пони с резным деревянным каблуком. — Можно эти? Она не заметила мгновение растерянности на лице матери, но заметил Эварт, примостившийся с книгой на подоконнике. — Фу, волосатые, — насмешливо протянул он, — и с каблука грохнешься. Там километр по брусчатке идти! — Точно! Сейчас! — Плоские бери! — крикнул он вслед умчавшейся по коридору сестре и не без интереса отметил, что Этель расслабилась, заулыбалась. — Пойду посмотрю. Он побежал в гардеробную, по пути прокатываясь войлочной подошвой тапочек по блестящему начищенному паркету. Терра крутилась около зеркала в тех самых туфлях. При появлении Эварта она расстегнула ремешки и бережно поставила лодочки обратно на колодки. — Ты прав, грохнусь. Вон те возьму, — она ткнула в синие балетки. — Вообще дойду в кедах, а там переобуюсь. — Купи уже свои, — поморщился Эварт. — Зачем? Их тут куча. У нас один размер. — Не знаю. Я вообще не за тем пришел. Ты видела, как она посмотрела на эти волосатые? Как будто призрака увидела и не знает, можно ли его дать погонять. — Призрака? — удивилась Терра, пригляделась и, не сумев считать ход его мысли, лишь пожала плечами. — У тебя слишком богатое воображение. Она задвинула полку с зелеными лодочками, но Эварт решительно вытащил ее обратно. Взял одну туфлю с колодки и осмотрел. На кожаной подошве не было ни царапины, ни следа. — Фетишист, — закатила глаза Терра. — Тебя не спросил. Давай-ка проверим кое-что. Он сел на пол прямо в гардеробной. Достал из кармана коммуникатор. Через минуту поиск выдал ему фотографию из виртуального журнала. Статья вышла примерно за десять месяцев до их рождения. Эварт задумался. Получалось, что его мать купила эти явно дорогие и очень красивые туфли и ни разу их не надела. Может быть потому, что в июле, когда вышла коллекция, было очень жарко, а затем она забеременела и не смогла носить каблуки? — Когда мама повредила ногу? — Не знаю, — Терра включила проектор и беззаботно листала картинки старого журнала. — Точно до того как мы родились. А что? Он проверил несколько пар. На некоторых стоял протектор подошвы, другие были явно ношены только в помещении, но лишь те самые зеленые лодочки оставались нетронутыми. Значит, они были куплены перед самой травмой, раз мать так и не надела их? Отчего же не носит сейчас? Этот незначительный, казалось, вопрос, не давал Эварту покоя до вечера. Терра и Дуглас давно отправились спать, а он пробрался в комнату, которую родители использовали как личную, только для семьи, гостиную. Теплый свет крошечного бра едва освещал лицо Этель. В прошлом году ей исполнилось пятьдесят, и ее черные волнистые волосы уже начали седеть, но черты лица оставались четкими, даже слегка угловатыми. Она подняла глаза на сына и отложила на полку книжного стеллажа небольшую карточку размером с открытку. — Не спится, котенок? Эварт присел на ковер у ее ног. Терра непременно высмеивала этот жест сыновьего смирения, и все же не было лучшего способа обозначить матери необходимость поговорить. Пальцы Этель привычно пробежались по его волосам. — Спрашивай, — улыбнулась она в ответ на вопросительный взгляд. — Эти туфли, мам. Почему ты их не носишь? — Просто не с чем. Такой логичный и простой ответ. На секунду Эварт даже засомневался, но нет, он слышал, как прозвучали слова — тускло, слишком быстро. — Это же неправда? — Неправда, — согласилась она. — Расскажешь? Этель вздохнула. Закрыла глаза, подумала немного. Протянула ему карточку со стеллажа. На плотном картоне, который и в самом деле оказался старомодной рождественской открыткой, был текст, написанный от руки темно-синими чернилами. «Мой маленький финансист, не знаю, сколько дней и месяцев прошло у тебя, не знаю, сумею ли вернуться из путешествия по реке времени, которое задумал, поэтому отправляю подарок к Рождеству уже сейчас через человека, в чьих, мне кажется, надежных руках, я оставляю тебя. Может быть, нам еще доведется встретиться в каком-то из миров. Береги себя и детей. Люблю вас. Тед». — От деда? — спросил Эварт. — Через три месяца после признания его мертвым. Под Рождество Франсуа Лагранд приехал и привез коробку. Туфли, а к ним открытка. Не знаю, где он их нашел, за какие деньги, и все же… Вопрос, как именно руководитель Центра купил туфли, Эварта не волновал. Он хотел узнать, как его дед сумел обратиться к Лагранду с того света. — Но как? — Франсуа рассказал, что однажды во сне к нему явился Тед Роулз и был настолько убедителен, что утром он нашел открытку, написанную от его имени собственным почерком. Я полностью поняла ее смысл только когда Дуг вернулся, и если бы не это, — Этель дала сыну листок бумаги, — то решила бы, что или Лагранд сошел с ума, или я. В руке Эварта оказался бланк с результатами анализов и подписанными от руки именами. Дедов подарок внукам. — Он ушел в пространство памяти? Как бабушка Ида и твой брат? — Невероятно, да? Он же где-то бродит сейчас, в прошлом или будущем, представляешь? — Какой он был? Как человек, не как ученый. — Он был, — Этель закусила губу. — Он был очень неоднозначным. Закрытым, застегнутым на все пуговицы, но легким и простым, когда разрешал подойти поближе. Жестким, даже жестоким, и одновременно чувствительным, в нем была какая-то тоска по любви, как будто, знаешь, он хотел заботиться о других — и не мог, резался о собственные острые края. — А ты больше не можешь войти туда? В свой старый дом? Может быть, когда дед вернется, можно будет поговорить с ним? Этель лишь покачала головой в ответ. Ни она, ни Дуглас больше не могли попасть в дом, ни во сне, ни под морфзамином. Однажды она поехала в восстановленный деловой квартал, чтобы позвать Нину, но ее маленькая подруга не пришла. Живым не должно быть в пространстве памяти, их дело — самим создавать ее.