Дорога к новой звезде

До шестнадцати лет мы с братом были почти неразлучны. Даже в старшей школе, когда выбранные направления диктовали разные расписания, мы все еще оставались очень близки. Единственное, что изменилось — проход между комнатами. Нам было двенадцать, когда его закрыли, чтобы брат не смущал неожиданными появлениями более взрослую на тот момент меня. Лишь когда пришло время поступать в колледж, случилась, наконец, наша настоящая сепарация. Университет готов был принять нас обоих совершенно бесплатно. Родители настаивали на общих условиях. Не знаю, чем именно завершились их переговоры, но следующие четыре года благотворительный фонд, который отец курировал вместе с Адель, платил стипендии сразу шести студентам из бедных семей вместо обычных двоих. Я без единой заминки прошла на теоретическую физику. Эварт, которому в силу специфики пришлось посвятить год зубрежке, — в медицинский. Мы оказались разделены одновременно пространством, временем и направлением движения. Первое время это действовало настолько оглушающе, что мы оба бросились искать фигуры, способные хотя бы немного заменить нам друг друга. Первый курс показался мне страшной и завораживающей сказкой. Свою роль сыграла и университетская территория со старыми зданиями из серого камня, уже знакомая мне по конференциям, и казавшиеся почти божествами преподаватели, и новые знания в областях, о которых я грезила еще в школе. По правилам колледжа мне, как юному дарованию, первые два курса полагался наставник. Видимо, чтобы перспективные, но хрупкие юношеские мозги не оказались расплавлены в первые же месяцы от совершенно нечеловеческой нагрузки.

***

— Всем привет! — молодой мужчина с собранными в хвост светлыми, почти соломенными волосами, распахнул двери кабинета перед тремя первокурсниками. — Проходите! Он с любопытством смотрел на новеньких — двоих парней и девчонку. Парни выглядели хмурыми и немного потерянными. Оба, скорее всего, из отдаленных регионов, впервые надолго в большом городе. Судя по вступительным работам, ребята очень талантливые, нужно лишь задать им вектор, и они пойдут дальше сами. Про девушку же он все знал заранее. Это мелкое, на голову его ниже, тщедушное создание с совершенно мультяшными кудряшками было внучкой легендарного Теодора Роулза и потенциальной звездой нынешнего потока. Ее анкета создавала другой образ, более взрослый, несмотря на то, что Терра на год младше всех остальных. Однако же в реальности она выглядела испуганным ребенком. Скорее всего, именно с ней предстоит самая сложная работа, но и наибольшая отдача. — Дэмиен Стоцкий, — он сел на стол, так проще общаться на равных. — Садитесь. Парни представились и плюхнулись на стулья. — Терра Роулз! Дэмиен был вынужден пожать протянутую ладонь. На него смотрели два широко открытых серых глаза. Наверное, подумал он, при другом освещении ее глаза изменят цвет. Черные кудряшки смешно подпрыгнули, когда Терра села, и Дэмиену показалось, что он уже видел ее раньше. Очень давно. Он говорил о том, как им предстоит взаимодействовать в первом семестре, о направлениях исследований, доступных для первокурсников, о конференциях и стипендиях. Терра задала сто вопросов и едва не свалилась со стула, и в голове у Дэмиена мелькнуло что-то далекое, почти из детства. И под конец, когда парни уже вышли из кабинета, а Терра замешкалась, убирая коммуникатор в сумочку, он вспомнил. — Я помню тебя! — сказал он раньше, чем она пошла бы к двери. — В театре. Мы сидели в партере, а у вас была ложа, и ты едва не свалилась вниз. Вам с братом было лет по шесть. — Семь, — буркнула Терра. — По-моему, ты вообще не изменилась. Она молчала. Дэмиен посмотрел в ее рассерженное лицо с нахмуренными бровями и поджатыми губами и не удержался от смеха. Терра лишь кинула на него уничижительный взгляд, пробормотала что-то про отдельный котел в аду и вылетела из кабинета.

***

Я хотела бы написать, что родители прожили вместе до старости и умерли в один день, но это, к сожалению, не так. Нелепая, несправедливая смерть унесла отца через две недели после нашего семнадцатого дня рождения. Сбившийся с курса дрон упал на него прямо в деловом квартале. Планер доставил его в клинику через семь минут. Еще через десять мама была рядом, он был все еще жив, его готовили к операции, но врезавшиеся в мозг осколки кости и нарастающий отек оказались быстрее, чем руки хирурга. Через час отца не стало. Эварт нашел силы попрощаться, прежде чем отключили аппараты. Я не пошла. Не хотела видеть его без сознания, опутанного трубками, с закрытым маской синеющим лицом. В моей памяти он навсегда остался сильным, легким и живым. Таким, как тем летом в доме на берегу моря. Все, что я могла делать следующие два дня — сидеть в мастерской на полу, не решаясь притронуться ни к одной его вещи. На стене напротив висел мой детский рисунок космоса. Я смотрела в собственные каракули и чувствовала, как растворяется в соленой воде слез якорь, удерживаюший меня на Земле.

***

— Ты здесь, — Эварт вошел в темное, освещенное только светом луны за окном, пространство мастерской. — Здесь. Как мама? — Плачет. Она с Нильсом. Велела не бросать тебя одну. Терра шагнула в лунный квадрат и обняла его, содрогаясь в новом приступе рыданий. — Почему? Почему? Почему они не спасли его, ты же должен знать! — Должен. Я клянусь, что научусь лечить такие травмы. — Как нам теперь жить? — шептала она. — Какая теперь разница, кем мы станем, что мы сделаем? Он не увидит! Не узнает! Никогда не обнимет больше! Не скажет, что все, все… — Все хорошо? — Больше ничего не будет хорошо! Ничего! Эварт гладил по спине рыдающую сестру. Смерть отца заставила его замереть в горькой пустоте и теперь, наконец, он тоже смог почувствовать что-то иное. Горе. Любовь. Злость. Он был зол на судьбу, которая так внезапно и бессмысленно распорядилась жизнью его семьи, и хотел, чтобы с этого дня сама судьба считалась с ними. — Мы станем звездами, — сказал он. — Такими, что будем светить даже в раю, если он есть. Отец узнает, я обещаю тебе. — Я не смогу светить. Я взорвусь или погасну, или просто умру сама! — Он всегда просил не сдаваться, помнишь? Ты все сможешь, я знаю. Тем более, нас двое. Мы вместе. Теперь он сам чувствовал как текут слезы, горячие, слишком живые для мертвого мрака опустевшей мастерской, как дрожащие руки сестры сжимаются на его спине, а она беззвучно шепчет, клянется быть лучшей, быть такой как обещала отцу.

***

Когда на похороны отца явился Франсуа Лагранд, я смогла только закатить глаза и прошипеть «приперся, старый лось!». На самом деле, концу шестого десятка лет он куда меньше напоминал лося, скорее — огромного бобра. Погрузнел, утратил угрожающее выражение лица, некогда ярко-рыжая шевелюра потускнела. Эварт велел мне заткнуться. Лось или бобр, он все еще был довольно влиятельным политиком, хотя и покинул пост в Центре.

***

Виолончель в руках Адель плачет, вплетая звуки в шелест волн. Ей вторят назойливые чайки, предчувствующие скорую бурю, но пока море еще покойно, и его воды кажутся расплавленным серебром под низкими плотными облаками. Плавные, чистые звуки окутывают небольшую группу людей в черном, собравшихся на берегу. Эварт смотрит на всех словно в первый раз. Сестра держит его за руку. Она уже не плачет, сосредоточенная и немного хмурая. Стоит ей на долю секунды потерять контроль, как кончик носа розовеет, и тогда, сердито мотая головой и сжимая зубы, она прогоняет слезы. Этель сидит на краешке шезлонга. Перед ней, на столике, черная урна. Все, что осталось от Дуга Роулза — ее мужа, отца ее детей, художника, мецената и самого чуткого человека на свете. По бледному лицу ползут слезы, живущие, кажется, своей собственной жизнью. Удивительно, но в минуту безмерного горя она выглядит моложе — растерянной, заблудившейся в темном лесу жизни девушкой. Рядом стоит грузный высокий мужчина лет шестидесяти пяти. Франсуа Лагранд. Человек, которому Этель обязана едва ли не всем своим благополучием. Человек, который каждый год присылает ей цветы на день рождения детей. Лагранд никогда не был дружен с Дугласом. Он тут только ради нее. Не сводит с нее взгляда, и готов, кажется, умереть сам, чтобы забрать ее боль. С другой стороны, время от времени хрюкая в платочек, сидит Райя Наила, лучшая подруга Этель. Даже в траурный день она выглядит немного карнавально — в платье с тысячами черных воланов. Эварт невольно улыбается. Райя — женщина-праздник, добрая, щедрая, и отчего-то — всегда одинокая. На контрасте с ней Нильс кажется бледной тенью. На берегу он один. Его семья, Мариам и двое детей, остались в доме. Чуть поодаль — самые неожиданные гости. Девочка лет семи с дедушкой. Дочь Адель и ее отец, Джозеф Беллами, бывший министр иностранных дел. Другом семьи он не был, но лицо его выражает искреннюю скорбь. Музыка стихает. Адель оставляет инструмент на подставке, садится на второй шезлонг и закрывает лицо руками. Эварт еще раз оглядывает всех, кто стоит на берегу. Сейчас, в этот день, в эту минуту он — глава семьи. Один глубокий вдох. Терра смотрит на него. Мелко, поспешно кивает. Он подходит к столу, где стоит урна с прахом его отца. Слезы застилают глаза. Слова застревают в горле, но если не скажет он, говорить придется матери. Эварт вытирает слезы. Смотрит в сторону моря и начинает: — Жизнь бывает несправедлива. Только смерть всегда несправедливее жизни. Отец пытался бороться с несправедливостью. Он не был политиком, но изменял мир в лучшую сторону. Его оружием было искусство и любовь. Он мог одним словом остановить любую бурю. Он был самым добрым, любящим и честным. Больше его нет с нами. Мы потеряли его раньше, чем могли представить. Слишком рано. Его больше нет, но у нас осталась его любовь. Теперь мы должны усмирять свои бури сами. Теперь мы должны понять, как поддержать друг друга и продолжать изменять мир. Делать мир лучше. Эварт запинается, не зная, как завершить мысль. Смотрит на Терру, но та просто ковыряет носком туфли морскую гальку. Он снова смотрит на море. От соленого воздуха щиплет в носу. Порыв ветра кидает соленые брызги ему в лицо. — Ветер крепчает, — он поворачивается туда, где его мать сжимает в руках черную урну, — а значит надо стараться жить. — Он говорил, что его прах должен быть развеян над морем, здесь, — звучит бесцветный голос Этель. — Мам? Она молча качает головой — нет. Эварт снова делает глубокий вдох. Берет урну с прахом отца в руки и открывает крышку. Мелкий серый песок. Все, что осталось от человека, который рассказывал ему сказки на ночь и учил рисовать. Мозг отказывает верить. Отец не может быть мертв. Он должен сейчас выйти на террасу и помахать рукой в недоумении, почему все стоят с потерянными лицами. Все плывет перед глазами, и Эварт чувствует как руки дрожат, и урна пытается выскользнуть из пальцев. — Тихо, мальчик, — Джозеф Беллами подхватывает его под локоть. — Не надо. Давай я сделаю. — Я должен, — шепчет Эварт сквозь сжатые зубы. Джозеф лишь похлопывает его по спине и передает Нильсу. Тот сочувственно обнимает, дает бутылочку воды. — Ушедшим все равно, кто касается их останков, — Джозеф берет горсть пепла и ссыпает в набегающую волну. — Только в наших сердцах они всегда живы. Дуглас Роулз был удивительным человеком. Он умел делать людей счастливыми, даже если едва касался их жизней. Мир душе его. — Мир душе его, — Лагранд принимает урну. Серые крупинки уплывают с его пальцев в прозрачные воды. — Дуг Роулз, твою мать, — Райя рыдает, но все же опускает в море щепотку пепла, — как же так… — Мир твоей душе, — это Адель. — Присмотрите с мамой оттуда за нами. — Папочка, — Терра шепчет чуть слышно, но Эварту громче не надо. Он подходит к сестре. Терра уже не сдерживает слезы. Она не умеет плакать тихо как Этель, поэтому нос покраснел и опух, и губы заметно дрожат. Она смотрит на горсть пепла в ладони и не понимает, что делать. — Идем, — Эварт поддерживает ее ладонь своей. Они вместе садятся на корточки у самой кромки воды, отвернувшись от людей на берегу. Вместе отпускают серые крупинки. «Мы обещаем сиять ярче звезд, — говорит Эварт так, чтобы только сестра слышала. — И никогда не сдаваться». Ему хочется, чтобы тучи расступились и показалось солнце, чтобы отец ответил им хотя бы так, но море лишь снова кидает соленые капли в лицо, словно добавляя слез к тем, что катятся по щекам.

***

Мое единственное желание после смерти отца — перестать существовать в мире, где его больше нет. Мысль о самоубийстве не приходила в голову только потому, что я чувствовала себя обязанной следовать данному на похоронах обещанию. Весенние экзамены я, тем не менее, почти завалила. Преподаватели ставили проходной балл только из сочувствия, ну и потому, что моя фамилия была Роулз, как я позже поняла. Ни одному обычному человеку такие позорные ответы не сошли бы с рук. Единственным выходом я сочла учебную экспедицию, в которую собирался Дэмиен. По крайней мере, я думала, больше не буду находиться на планете, где жил отец. Не буду так остро ощущать его отсутствие, перестану позориться и даже смогу принести какую-нибудь пользу. Однако же, безжалостная реальность гласила, что несовершеннолетние и студенты, не окончившие первую ступень, то есть, два курса, ни в какую экспедицию лететь не могут.

***

— Я не могу тебя взять, — Дэмиен спокойно продолжил сортировать папки с документами под пристальным тяжелым взглядом Терры. — Я должна полететь, — упрямо повторила она безо всякой уверенности в своей правоте. — Ты же летишь, а ты мой наставник! — Только потому, что собирается группа по моей теме. У тебя будет другой куратор, не хуже. Полетишь в следующем году, если захочешь. — До следующего года я сойду с ума! — Терра, — Дэмиен сел на стол. — Экспедиция — не средство лечения душевных ран. Это тяжело, поверь мне, я был там. Тяжело даже для стабильных взрослых людей, а ты еще ребенок! Тебе надо сначала пережить потерю… — Я умнее их всех! — выпалила Терра. — Может быть, — он протянул руку и убрал с ее лица выбившуюся из-под заколки прядь волос. — Может быть и так. Академически, наверное, да. Представляешь, какой ты будешь, когда окончишь второй курс и хотя бы немного успокоишься? Используй это время. — Тогда… — Терра хотела сказать, что тогда они не увидятся почти три года, но осеклась. — Прости. Ты прав, конечно. — Я буду скучать, — вздохнул Дэмиен. — Даже если ты меня опять проклянешь. Не смотри так, пожалуйста. — Я ненавижу тебя, Стоцкий! — нахмурилась Терра. — Только попробуй сейчас заржать. Конечно же, он, как всегда, не выдержал и фыркнул при виде ее сердитого лица. Терра гневно сверкнула глазами, но тут же заметила — широко улыбающийся Дэмиен сжал край стола так, что костяшки пальцев побелели. В ее душе столкнулись горе, окрасившееся новым оттенком — кроме отца она теряла еще и наставника — и смутное, пока ей самой неясное торжествование. — Я тоже буду скучать, — сказала она чуть слышно, мотая головой, чтобы прогнать слезы. — Удачного полета. Я пойду. — Береги себя. Терра хотела аккуратно закрыть дверь, но смогла лишь неловко ее толкнуть. Убежала по коридору, сгорая от стыда. Мир вокруг рушился, последние кусочки привычной жизни улетали в пропасть. Предстоящие летние каникулы уже заранее казались бесконечно бессмысленными и длинными, родительский дом — пустым и мертвым без отца, брат и мать — далекими, какими-то чужими, будто горе скинуло ее с орбиты, по которой они все вращались друг вокруг друга.