Дорога к новой звезде

Слух об отчислении Терры Роулз разлетелся с пугающей скоростью. Я не успела доехать до ресторана около офиса матери, а кампус уже бурлил, и удивительно, насколько далеким от меня людям было до этого дело.

***

Лежащий на боку диск колец Сатурна медленно выплывал из-за желто-серого бока его спутника. Корабль «Утэна» с командой из восьми молодых ученых колледжа Святой Анны приближался к станции, которая станет им домом на следующие десять земных месяцев. Еще два месяца занимал путь туда и три — обратно. Итого пятнадцать месяцев, из которых почти пять — в криосне, пока автопилот и диспетчеры тащат бессознательные тела через холодную пустоту. Бодрствовать в дороге полагается только семь дней до стыковки со станцией и два — до вхождения в атмосферу земли. Команда проснулась двое суток назад. Дэмиен сразу оценил, как они взаимодействовали на первых дежурствах и порадовался. В этот раз состав подобрался ровный и по возрасту, и по вовлеченности. Ни одного юного дарования с хрупким эго. Работать нянькой в этой экспедиции не потребуется. Личный монитор показывал неизрасходованный токен на пять минут связи с Землей. В прошлой экспедиции он почти всегда отдавал свои минуты девчонкам, но пока никто не успел соскучиться по дому. Немного подумав, Дэмиен выбрал контакт Юджина, младшего из трех братьев. — Вау, с ума сойти! — завопил в экран Юджин. Дэмиен поморщился и сделал звук потише. — Ну ты красота! Проснулся, да? Что как там? — Порядок. На Сатурн вот смотрю. Как вы? Мама здорова? Учеба не началась еще? — Не, я только утром с морюшка вернулся. Маман умотала в село свое, говорит, в городе у нее мигрень. Папа́ где-то на переговорах. Все как обычно. Дэмиен знал, что первый разговор с родными всегда вызывает острую тоску по Земле, но не ожидал, что именно в этот раз будет настолько плохо. Он сжал переносицу. — Сегодня ребята с курса написали. Там твою Терру, кажется, отчислили, — беззаботно продолжил Юджин. — Мою Терру, — Дэмиен сделал паузу, пробуя языком эти два слова, — не могли отчислить. Это вы что-то перепутали. — Не знаю. Говорят, она шла от деканата и плакала. — Ну мало ли. У нее отец умер не так давно… — Весной! Я бы по папеньке так долго не убивался, если честно, — хмыкнул Юджин. — Ладно, давай. Осторожней там. Экран погас. Дэмиен грустно усмехнулся. Его Терра. Взъерошенный воробушек с подломленным горем крылом. Если ее в самом деле отчислили за дурацкие ошибки на экзаменах, кто-то совершил почти преступление против науки. «А если бы она была на год старше?» — шепнуло эхо в голове. Он бы костьми лег, лишь бы Терра поднялась на «Утэну», пускай она была заносчивым, балованным ребенком и не хотела заниматься экзопланетами — дрейфовала в квантовых морях… Дэмиен сердито выдохнул. Толку в этих мыслях? У истории нет сослагательного наклонения. Надо брать, что дают здесь и сейчас. Он посмотрел на девушку, спящую в его постели, если можно так назвать узкий матрас с пристегнутым одеялом. Ингрид, симпатичная блондинка, целеустремленная как летящий в туннеле маглев. Не студентка, ей двадцать два. Дэмиен выбрал ее в любовницы еще на космодроме, она сразу дала понять, что согласна. В экспедициях все со всеми трахаются, плевать, что правилами такое запрещено. Без алкоголя это единственный общедоступный способ снять стресс, а уж стресса и тревожности тут хватает. Чего стоит одно только ощущение оторванности от родной планеты, незащищенности, ничтожности перед бездной, что начинается сразу за тонкой стенкой жилого модуля, даже если не брать в расчет сплетни, бытовые интриги и мелкий буллинг. Самые прекрасные люди, самые проверенные команды рано или поздно в это скатываются. Идея, что всего через год его Терра может попасть в такую банку с пауками, не добавила спокойствия. — О чем думаешь? — раздался сонный голос Ингрид. — О девушке, которая осталась на Земле, — Дэмиен не собирался ничего рассказывать, но и лгать не хотел. — Переживаю, как она там. — Твоя девушка? — Ингрид потянулась, и одеяло сползло с ее красивой крепкой груди. — Студентка. Я у нее наставником был. — Однако же, — Ингрид многозначительно подняла бровь, но Дэмиен перебил. — Ей семнадцать! Это вообще не о том! — Ну, я в семнадцать уже все знала, что нужно. Дэмиен с наигранной строгостью натянул одеяло обратно. Он тоже многое знал в семнадцать, что, может, и не стоило бы. Только Терра Роулз, его Терра, была не такой, как Ингрид, и не такой, как он сам. В принципе не такой, как все нормальные люди. Почти полгода потребовалось ему, чтобы понять — Террой движет не обязанность, не старательность послушной дочери, не амбиции, родительские или собственные. Ее вело по жизни нечто иное. Призвание? Судьба? Высшие силы? Он не знал. Его Терра была бушующим огнем, хаосом, из которого рождается свет. Смерть отца низвергла ее в пугающую пустоту, и Дэмиен отчаянно хотел увидеть, как огонь разгорается заново, но отсюда, с далекой орбиты, ничем не мог помочь.

***

Слова тех девочек о моем отчислении, наверное, могли бы меня задеть, но захваченная одновременно радостью и тоской по отцу, я даже не попыталась их отрефлексировать. Я и так знала, что это неправда. За обедом мама со смехом показала сообщение от Лагранда: «Твоя дочь — чудовище, я думал сегодня живым не уйду». Оказалось, он решил вернуться к преподаванию и будет читать квантовую теорию у тех, кто попадет в продвинутую группу. Тем летом брат подготовил доклад о реабилитации после черепно-мозговых травм и успел заявиться на осеннюю конференцию. Только недостающие полгода до совершеннолетия не позволили ему получить грант на собственное небольшое исследование. Он выглядел совершенно спокойным, устремленным в прекрасное будущее, которое я никак не могла разглядеть через черную завесу потери. Обычно у мальчиков мозги дозревают позднее, но не в нашем случае — Эварт мгновенно стал взрослым, пока я оставалась глупой взбалмошной девчонкой. Мне долго потом казалось, что жизнь тащит нас в разные стороны. Если быть точнее — что он стремительно летит вперед, а я — топчусь на месте.

***

— Куда ты так рано? — растрепанная Терра в пижаме с вышитыми звездами, с изумлением уставилась на брата, надевающего пиджак. Она сама только спустилась позавтракать. — Надо пораньше приехать. Я в этом году староста потока: должен помочь парочке первокурсников освоиться. — Староста… — Терра старательно пыталась сделать лицо без выражения. — Понятно. Эварт подошел к ней. Весной они были почти одного роста. За лето он вытянулся так, что стал как отец… Почти таким высоким, как был отец. В серо-зеленых глазах, отражении ее собственных, Терра видела, что брат переживает за нее. — Я вижу… — Зависть, — призналась она. — Зависть и стыд. — Да чему там завидовать? Просто еще немного обязанностей. Не грусти. Сейчас начнутся занятия, и ты всем покажешь, кто у вас самый-самый. — Спасибо, — Терра поцеловала его в щеку. — Удачи в первый день! Она поплелась на кухню. С тех пор как не стало Дугласа, они перестали завтракать в столовой вместе. Теперь вот Эварт уезжал в университет без нее. Терра вытащила из холодильника йогурт, привычным жестом насыпала хлопьев в миску и уселась на высоком стуле у окна. — Доброе утро, ребенок! Сделать тебе какао? Терра вздрогнула. Горло перехватило, тупая боль из груди распространилась на все тело. Дрожащими губами она попыталась захватить побольше воздуха, дышать на четыре счета, как учил летом врач. — Тихо-тихо-тихо, — Этель обняла ее, укачивая как маленькую. — Тихо, детка. — Папа всегда… — Терра вытерла слезы, закусила губу. Посмотрела через плечо на мать в идеально сидящей юбке и кремовой блузке, где каждая оборка на воротнике тщательно выглажена. Ей такой не стать и через сто лет. — Да, детка, я знаю, — Этель пригладила ее волосы. — Эварт попросил о тебе позаботиться. Что-то тебя беспокоит? Расскажешь? Терра нахмурилась. По-детски надула губы, раздумывая, признаваться или нет. Ей было стыдно за собственную зависть, и рассказывать стыдно, и одновременно хотелось выговориться в неожиданный момент тепла между ними двумя. — Он в этом году староста. И у него хорошая стажировка и крутой доклад. А про меня половина кампуса шепталась, что я вылетела! Мам… я обещала папе не сдаваться, и потом мы с Эвартом обещали друг другу, но я не могу! У меня как будто что-то погасло внутри. Тишина в кухне нарушалась только деликатным позвякиванием ложечки о фарфоровые стенки чашки. Этель поставила на стол какао, тепло, ласково погладила по спине. — Ты знаешь… — она села на стул рядом. — Конечно, ты знаешь. Дуг любил тебя сильнее всех на свете. Ни меня, ни Эварта он не любил так, как тебя… Когда ты летом болела, мы неделю боялись, что потеряем и тебя тоже, и все, о чем я молилась тогда — чтобы ты осталась со мной. Какая разница, будешь ты великим физиком или нет? Мы любим тебя любую. И он тебя любил просто потому, что ты есть. — Как мне жить без него? Мам, почему Эварт может, а я нет? Я уже не верю, что смогу когда-нибудь жить как раньше! — Маленькая моя девочка, — Этель погладила ее по руке. — Мы никогда не сможем жить без него так, как с ним. Но мы будем жить, и мы обязательно будем счастливы. Дай себе время.

***

До сих пор, спустя почти сто лет, я хорошо помню, как поразили слова матери о счастье меня семнадцатилетнюю. Ее характер впервые открылся с такой стороны. Железная Этель Голдзах оказалась не просто упертой карьеристкой, как я думала, будучи подростком — в ней была несгибаемая сила, свет, не гаснущий даже в самую темную ночь. Пройдя через череду потерь, она научилась горькой истине — ты продолжаешь жить с дырой в душе, но рано или поздно рядом распустятся цветы. Смерть отца, ставшая для меня крушением всего мира, подкосила и ее, но не лишила этой внутренней опоры. Не скажу, что я сразу поверила, однако, в попытке ухватиться хотя бы за что-нибудь, я ухватилась за толику надежды в ее словах о счастье.

***

Терра жутко боялась опоздать на лекцию в первый же день, как вышло в прошлом году. Она почти бежала по улице к воротам кампуса, но пролистав на ходу расписание в коммуникаторе, остановилась. Времени до первой лекции оставалось предостаточно. — Ай, что же ты! Кто-то врезался в нее сзади. — Прости… — пролепетала Терра, оборачиваясь. Перед ней стоял высокий худой парень с растрепанными волосами, крашенными в фиолетовый цвет. У него была сумка на длинном ремне из голографической ткани и смешная футболка с нарисованными монстрами. — Кажется, я в тебя врезался раньше, — улыбнулся он. — Точнее, ты в меня. В какой тебе корпус? — В сигму. — Идем, чуть провожу. На кого учишься? — На астрофизика. — Вот это поворот! Я с социальных наук, история и политология. Меня Джей зовут. — Джей как буква? — Терра наконец-то сориентировалась во внезапном вихре социализации. — Я Терра. — Джонатан. Слишком длинно. Ладно, тебе туда, — он махнул рукой налево. — А я в дельту пойду. Терра неловко кивнула и побежала в свой корпус. И вдруг услышала, как ее зовут сзади. Обернулась — Джей сложил руки рупором и кричал: — Терра! Где у тебя третий период? — Здесь! — со смехом крикнула Терра в ответ. Он прибежал к ней через лужайку. — Сходишь на ланч со мной? — Могу, — пожала плечами Терра. — Подожди меня тут. Не против? Супер! Хорошего дня! Терра помахала ему рукой. Она чувствовала как по спине бегут мурашки от приятного волнения. Впервые кто-то захотел общаться с ней просто так, не потому что она была одноклассницей или чьей-то там внучкой. С ней вообще никто особо не знакомился, она и не хотела — брат всегда был рядом и понимал с полуслова, другие люди им двоим не были нужны. Джей и в самом деле появился в длинном перерыве между третьим и четвертым периодами. Студенты, только что угомонившиеся после обсуждения новых преподавателей и несвершившегося отчисления Терры Роулз, всколыхнулись новой волной разговоров.

***

Джонатан был лучшим, что случилось со мной в тот учебный год. Внутри колледжей шла непрерывная битва за высокие баллы, попадание в продвинутые группы, где перераспределение происходило каждый месяц, места на конференциях и внимание преподавателей. Это одновременно держало в тонусе и нервировало до тошноты и тиков, так что дружбы между студентами, особенно из верхних строчек рейтинга, не было и в помине. С Джеем не надо было соревноваться. У нас не было решительно никаких точек конфликта и никаких ожиданий друг от друга. Мы происходили из бесконечно далеких миров, а наши сферы интересов смыкались разве что в недосягаемой для подростков высоте. Его мать была директором школы в провинциальном городе, а отец — фермером. Джей учился по стипендии какого-то фонда как победитель конкурса исторического рассказа среди школьников. Фамилия Роулз, которая заставляла весь колледж Святой Анны под микроскопом рассматривать каждый мой шаг, была ему лишь смутно знакома. Физику и астрономию он считал чем-то вроде магических рун, зато обладал невероятной для меня способностью запоминать факты, что никак нельзя вывести один из другого логически, и интересно рассказывать о вещах, казавшихся мне в школе невыносимо скучными. Кто знает, чем его привлекла неуклюжая, заносчивая до снобизма, да еще периодически рыдающая без всяких видимых причин девчонка, которой я была в те дни, но факт остается фактом — осенний семестр со всеми его переживаниями и вызовами покорился мне благодаря приятельской болтовне в перерыве между третьим и четвертым периодами.

***

Темная махина дома подмигнула Терре лишь отражением фонарей такси в оконном стекле. Желтый автопланер на пару секунд завис над улицей и стремительно скрылся в темно-синих сумерках. Дорожка, ведущая к входной двери, была припорошена первым в этом году снегом. Укрытые на зиму розы вдоль нее, и кусты жимолости поодаль казались спящими чудовищами, устроившимися в саду на долгую зимнюю ночь. Терра вцепилась в ручку сумки. Она не первый раз возвращалась домой, когда там никого не было, но впервые — зимой, в темноте. Каждый шаг казался погружением в морскую пучину, она будто ближе и ближе подходила к вожаку спящей стаи, опасаясь потревожить его. Но вот, наконец, сработал таймер. Фасад озарился теплым светом гирлянд. Дверь узнала Терру и приветливо щелкнула магнитным замком. Зажглась тусклая лампочка внутри, освещая выложенный маленькими черными и белыми плитками коридорчик, за которым начиналась гостиная. Терра скинула ботинки, скользнула ногами в мягкие меховые туфельки, обязательный атрибут зимнего быта, и наконец вошла в дом. Ноги сами понесли ее в мастерскую. После случая с рисунком космоса и ее болезни туда никто не ходил. Сейчас же Терра была уверена — все будет иначе. Она включила верхние лампы. Яркий белый свет заполнил просторное помещение с огромными окнами в пол. Эту пристройку сделали через год после того, как Дуглас переехал к ним. Теперь она никому не нужна, разве что Этель разведет еще один зимний сад. Прошло полгода с того утра, когда отец был здесь последний раз. Собирался вернуться после обеда, когда будет более удачный, как он сказал, свет, и не вернулся больше никогда. На первый взгляд с того дня в мастерской ничего не изменилось, но Терра чувствовала главное. Ушло его присутствие. Дуглас Роулз покинул свой дом окончательно. Она взяла пустую картонную коробку. Собрала туда окаменевшие тряпки, засохшие тюбики краски, перепачканные палитры. Кинула сверху ворох исчерканных листов бумаги, карандашные огрызки и горсть обломков пастели. Намочила в раковине губку, стерла пыль везде, куда дотянулась. Выдвинула ящик, чтобы убрать открытую пачку акварельной бумаги и замерла. Перед ней лежал старый блокнот с набросками. Дата на обложке указывала, что Дуглас рисовал в нем как раз тогда, когда они с матерью, наконец, вспомнили друг друга. Терра откинула обложку. Пролистала страницы, одну за другой, не понимая сама, что ищет, пока не увидела — набросок рваными штрихами черной ручки. Стоящий на коленях мужчина с протезом правой руки обнимает двух висящих на нем детей, мальчика и девочку. Терра и Эварт, гласила подпись. И вторая строка: я теперь дома. — Терра! Терра, где ты? — встревоженный женский голос не принадлежал матери. — Терра? — Я тут! — крикнула она в ответ. — Боже мой! — в мастерскую влетела Адель. — Мы так испугались! — Все хорошо, — горячо уверила ее Терра. — Со мной все в порядке. Все хорошо. Тонкие черты Адель стали в миг переломанными и некрасивыми и, неловко обнимая Терру, она захлебнулась в рыданиях. Немного странным, даже неестественным казалось, что эта изящная, спокойная женщина может так плакать. — Детка… Этель появилась в дверях. Остановилась. Терра, выбравшись из объятий Адель, видела, что мать не решается переступить порог. — Все в порядке, мам. Я тут прибралась немного, — сказала она. — Надо бы все разобрать… — Идемте, — Этель отвернулась, — давайте поужинаем. Мы с Адель случайно встретились в центре и решили поехать к нам. — Мам! Не знаешь, где Эварт? Терра побежала за матерью. Блокнот она забрала с собой. — У него свидание, — загадочно улыбнулась Этель. — Он попозже вернется. — Свидание? Ну ничего себе! С кем-то с учебы? Он тебе не говорил? До начала семестровых тестов, а затем и устных экзаменов оставалась всего пара недель. Каждый свободный час был на счету. Идея вечером заняться чем-то кроме учебы даже не приходила Терре в голову. По выражению Этель, она вечно была «слишком занята составлением планов, как добить беднягу Лагранда». И все же сам факт, что брат проводит время с кем-то другим, зацепил. Терра чувствовала себя брошенной. Всего год назад их всех, не только детей, но и Этель, и Нильса, и Адель прочным цементом скрепляло присутствие Дугласа, его готовность вкладываться в людей эмоциями, временем, слушать и слышать. Теперь цемент рассыпался, кладка рухнула, и хотя отдельные фрагменты все еще выглядели целыми, Терра оказалась тем камушком, что укатился в сторону от остальных. — Терра! Все нормально? — Адель положила руку на ее ладонь. — Поедешь с нами в горы после экзаменов? — А можно? — Терра расстелила салфетку на коленях. — Ты поедешь? — Можно. Папа сам предложил тебя взять. Мира едет, я только на пару дней. Она набрала воздуха, чтобы спросить, и закрыла рот. Эварт не поедет. Джозеф его почти не знал, а если бы и позвал — у брата, наверняка, найдется очередная практика или научные курсы, каникулярные интенсивы. Терра до следующего лета была лишена такой привилегии. Семейный врач и Этель пытались обложить ее ватой как хрупкую вазу, настаивая, что даже учебной нагрузки слишком много.

***

Мой брат был одним из тех одновременно привлекательных и отталкивающих мужчин, которые время от времени появляются в нашем семействе в силу врожденных черт и жизненных обстоятельств. В юности я не могла этого понять — отец был совершенно другим, а узнать деда мне не довелось. Потребовалось много лет, чтобы стряхнуть шелуху обид и разглядеть на месте того, что выглядело как холодное отчуждение, попытку спастись, паническое бегство, ранившее не только меня, но и его самого. В семнадцать мы были слишком юным, глупыми и травмированными для осознания таких вещей.

***

С того дня, когда Дуглас Роулз в последний раз вышел из такси в деловом квартале, Эварт жил в своем личном аду. Самыми сложными оказались не первые дни — психика защитила себя сама, замерла в окаменении — не похороны и даже не возвращение после них в дом, куда отец никогда больше не войдет. Настоящий жар адских костров он почувствовал, когда Терра начала погружаться в глубины горя, то замирая в немом отрицании, то отчаянно рыдая от самых, казалось бы, незначительных мелочей. Это ощущение нельзя было приглушить, он не мог не чувствовать! Темная, проникающая в каждую клеточку тела боль застилала глаза, лишала голоса, звенела в ушах непрерывным «никогда» — и усиливала его собственные переживания, впрочем, и в половину не настолько острые. Эварт любил отца. И всегда знал, что Терру тот любил больше — между ними хрустальной струной звенела совершенно особая, тонкая, нежная связь, которая возможна только между отцом и дочерью. Он же всегда был больше привязан к матери, и в ней находил опору. Этель горевала, но держалась. Рыдала, когда никто кроме сына не слышал, но продолжала красиво одеваться и ездить в офис. Следуя за матерью, он делал то же самое. А затем Терра заболела. В одно утром она просто не вышла из комнаты, пришлось вскрывать замок, чтобы войти. Его буквально отбросило к стене, оглушило темным вихрем, кружившим вокруг мечущейся в бреду сестры. Он позвал Этель, попытался подойти поближе еще раз, и тогда уже совершенно сознательно ушел. Поехал в клинику изучать протоколы реабилитации и писать доклад. Оставив дома Терру, обложенную охлаждающими элементами, потому что температура грозила разрушить ее мозг, совершенно невменяемую от волнения мать, он сбежал, чтобы самому не упасть — физически и душевно — в ту же пропасть. Чувство вины поймало его в ловушку, из которой Эварт пока не видел выхода. Едва Терра, немного ожившая на море, вернулась домой, как началась учеба. Он взял темп на грани возможностей, стараясь не упустить даром ни единого дня, и перестал встречаться с сестрой даже в длинный перерыв, который в прошлом году они проводили вместе. Терра обижалась. В ответ на прямые вопросы, полные возмущения и слез, Эварт отрицал, что избегает ее — и невольно отдалялся сильнее. Однажды утром он неожиданно для себя все это рассказал Юне Горовиц. Они вместе ходили на лекции по клеточной биологии по средам и пятницам, почти всегда сидели вместе на первом ряду и работали в паре в лаборатории. — Привет! — мягкая ладошка с пухлыми пальцами помахала перед лицом Эварта. — Хочешь печенье? Эварт поднял голову от книги. Юна сидела рядом и протягивала бумажный пакетик с домашним печеньем. Она всегда носила ланчи с собой. — Я думал, ты не ходишь в кафешки. — Почему? Хожу, — она покрутила в руке бумажный стаканчик с зимним орнаментом. — Ты всегда так рано приезжаешь? — Почти. Как-то само собой получается. Он хотел снова уткнуться в книгу, но Юна настойчиво вложила пару печений в его ладонь. — Эварт. Ты мне нравишься, и я переживаю за тебя, — сказала она страшным голосом. — Мы видимся три дня в неделю. Каждый день ты еще более мрачный. Это пугает. — Да ну, — он попытался улыбнуться, но получилось не очень убедительно. — Все нормально. — Точно? Эварт свернул экран и повернулся наконец к ней. Юна была на год старше, как почти все его однокурсники. Она носила короткую стрижку, старомодные бриллиантовые сережки и кружевной воротничок на черном платье. Ее семья не была богата, но поколение за поколением из нее выходили известные в профессиональных кругах медики, адвокаты, журналисты. Темно-серые, как грозовая туча, глаза Юны пристально смотрели из-под сведенных у переносицы четко очерченных бровей. — Извини. Не хочу тебя грузить. — Я знаю, что твой папа умер в мае. Может быть, тебе поговорить с психологом? — Юна… На ее милом, улыбчивом лице не дрогнул ни один мускул. Эварт подумал, что его мать в юности могла быть такой же, только, он невольно улыбнулся, другого сложения. Этель даже в пятьдесят оставалась худой, Юна же явно была девочкой из семьи с богатыми кулинарными традициями. — Ты можешь поговорить со мной, если хочешь… — Ты подумаешь, что я сошел с ума. — Если я подумаю, что ты сошел с ума, то порекомендую психиатра. Он улыбнулся шире. И выложил все как есть. Путаясь, нервно отрывая по кусочку от бумажной салфетки, то краснея от стыда, то вытирая слезы. Слова сначала застревали, путались между языком и зубами, затем их поток наконец вылился наружу. Невыговоренное, нерассказанное, то, чем он стеснялся делиться даже с матерью, Юна дослушала до конца. — Это про твою сестру ходили слухи, что ее отчислили? — Наверное. Эварт недоуменно махнул рукой и тут же похолодел от ужаса. Если сплетни добрались до медицинского, где родство с Теодором Роулзом не значило ровным счетом ничего, то что же происходило вокруг Терры? Под каким давлением ожиданий, пристальным вниманием, обсуждением всего и вся училась его сестра? — Понятно, — Юна выглядела озадаченной. — Пойдем на лекцию, через пять минут начнется. И кстати, ты что вечером делаешь? — Сижу дома и учусь, — с готовность ответил Эварт. — Не хочешь сходить в литературный клуб? Идея куда-то пойти за считанные недели до экзаменов сначала показалась странной, потом самоубийственной, потом Эварт увидел, как Юна смотрит на него с сочувствием и надеждой — и согласился.