Дорога к новой звезде

Весной, когда я блистала на поприще науки, Эварт продирался через тернии медицины. Ему попался наставник, готовый ради результата кидаться в огонь и воду, и тащить за собой подчиненных. Не знаю, что толку было от присутствия брата в операционной, но и туда ему пришлось приходить. Так или иначе, стратегия сработала — нужную дозу впечатлений Эварт получил, проникся. Ему не хватало только уверенности. Все же расставание с Юной Горовиц, хорошей подругой и надежной напарницей, сильно тогда его подкосило.

***

Эварт дремал на сестринском посту. Уронил голову на руки, пристроившись кое-как у стола. Он не был дома почти неделю. Собирался, правда, съездить туда после сегодняшней смены — уже даже сестра писала, что скучает, а она-то с головой нырнула в свои эксперименты и отношения. — Соня, вставай! В четвертую операционную, бегом! — дежурная сестра растолкала его, еще и под зад дала для ускорения. Ей Эварт прощал все. Во-первых, она же и подкармливала его при случае, во-вторых, ей почти семьдесят. — Роулз, мойся! — Файоль, сегодняшний основной нейрохирург, шагнул в предоперационную. — Что там? — спросил Эварт, оттирая пальцы от невидимой грязи под струей воды. — Девочка, шесть лет, упала с велосипеда, краниотомия будет. — Как у отца, — Эварт даже не понял, сказал это вслух или только подумал, но Файоль все понял. — Мы с тобой должны быть быстрее, парень. Кажется, он уже не впервые так говорил. И Файоль всегда отвечал одинаково. Три с половиной года в колледже не подготовили его к настоящим операциям. Эварт вообще не собирался стоять у стола. Он хотел изучать мозг — нейронные связи, электрическую активность, мечтал проникнуть в тайны хранения воспоминаний, найти вместилище личности. Все это едва не увело его в темно-серую зону, где лишь тонкая неосязаемая грань разделяла безопасность и несвободу. Здесь, в клинике, он стал практикантом в отделении нейрохирургии. Сначала предполагалось, что он будет ассистировать в операциях с ультразвуковым воздействием, следить за активностью мозга на томограмме — этому сурки научили его более, чем хорошо. Однако буквально через неделю его заприметил Файоль и увел в свое царство — детское отделение. Загнал пинками к столу. Заставил смотреть на пластику краниосиностозов, установку шунтов при гидроцефалии, ну и экстренные операции, конечно. На операционном столе лежал маленький человечек. Удерживающие трубку в трахее ленты делали неразличимым лицо, туловище прикрыто, синие салфетки закрыли волосы вокруг выбритого участка кожи на голове. Рядом — трое в масках, очках и синих хирургических халатах. Операционная стирает индивидуальность и пациентов, и медиков. Высокий человек — анестезиолог, но Эварт понял это только по месту, где тот стоял. Файоль подошёл к столу. Включились бестеневые лампы. Скальпель оставил за собой ровный след. Эварта все еще немного мутило при виде разрезаемой плоти. Операционная сестра чуть подтолкнула его, чтобы не тормозил. Они в четыре руки закрепили зажимами поднятые с черепа лоскуты кожи. Краниотом тихонько зажужжал в руках Файоля. Маленький бур, вонзающийся в кость, не причинит вреда нежной ткани под ней, более того, Эварт неоднократно проделывал то же самое с существами куда меньше, но на столе — человеческий ребенок, и ответственность многократно повышается. Они сняли фрагмент кости. Подложили тонкие органопластиковые мембраны под кожные лоскуты и сшили их. Наложили повязки. Роль Эварта — стоять и смотреть, изредка подавать материалы. Файоль не пытается вырастить из него хирурга, да и не сможет. Цель его, кроме как скинуть на практиканта мелкие рутинные процедуры и бумажную работу, заполучить себе в отделение реабилитолога. Показать, ради чего стоит стараться. — Как ее зовут? — Эварт снял перчатки, маску, очки. Синяя пижама все еще на нем. — Ава. Надо поговорить с родителями. Пойдешь со мной. — Прогноз плохой? — Она может выжить, — глаза у Файоля были такими темными, что зрачки почти не выделялись, и сейчас он смотрел на Эварта особенно пристально. Девочка может выжить, но не стать прежней. Травматическое повреждение мозга — не то состояние, после которого реально полностью восстановиться. Возможно, если бы отец выжил, то оказался бы овощем без речи и зрения, навсегда запертым в собственном теле. Родители Авы, напуганные и заплаканные, сидели в холле. Чего они ждали от хирургов — честности или надежды, или чуда? В словах Файоля — обычные утешения. Ваша девочка очень сильная. Мы сделали все, что могли. Нам нужно сохранять присутствие духа и ждать, ее организм сейчас принимает решения. В глазах родителей — ничего кроме горя. Их ребенок еще жив, но уже потерян. — Иди домой, — говорит Файоль, когда они вдвоем возвращаются на пост. — Два выходных, потом вернешься. — Спасибо, — пробормотал Эварт. Ни слов, ни чувств у него больше не оставалось. — Понимаешь теперь? Видишь смысл? Эварт кивнул. Хлопок по плечу, и Файоль ушел к себе, а Эварт — переодеваться. Два выходных. Один — отоспаться, второй — подумать, как войти в лабиринт собственных знаний, чтобы добраться до цели.

***

Ожидала ли я шага, что сделает Боннер? Я даже не думала об этом. Мы были слишком молоды, слишком увлечены друг другом, а будущее представлялось пугающей, но волшебной сказкой. Мне-то уж точно. Однако потом, спустя время, я вспоминала тот июнь и поездку на симпозиум в мае, когда четыре дня порознь показались почти вечностью, — и все становилось вполне логичным.

***

Билл вышел из дома в прохладное июньское утро. Горы не баловали теплом, хотя неугомонная Роулз все равно каждое утро плавала в озере и сегодня уже успела — неопреновый костюм сушился на веревке. Пока русалка грелась в душе, он решил немного охладиться. Проветрить мозги перед самым серьезным разговором этого лета. — Билл! — голос с террасы, явно взволнованный. — Ты где? Он не заметил, как завернул за угол, к кустам малины и шиповника. — Билл! Роулз стояла на ведущей к озеру дорожке, вымощенной деревянной террасной плиткой. На улице градусов семнадцать, а она в своих любимых символических шортах, футболке и босиком. Слишком сумасшедшая, как ни крути. — Я тут, — он в два прыжка оказался рядом. — Ты что раздетая? Холодно! — Обними меня! — прижалась, не дожидаясь его реакции. — Я вышла из ванной, а тебя нигде нет! — Куда же я денусь? Роулз, куда я от тебя денусь? Такие приключения, как с морфзамином, бесследно не проходят. У нее были страхи, о которых Билл знал лучше других: снова потерять смысл, обнаружить, что все — только сон, лишиться кого-то из близких. Изредка, но все же они прорывались на поверхность. Он понимал. Он тоже до трясущихся коленей боялся ее потерять. — Прости, — ткнулась в грудь носом, через рубашку ощущалось тепло дыхания. — Все в порядке. Давай-ка в дом. — Постой так еще чуть-чуть. Мне не холодно. Нежность переливалась через все края, и Билл не мог ничего с собой поделать. Терра Роулз, на которую он смотрел сначала со снисхождением, затем с любопытством, потом — с некоторой жалостью, перевернула его сердце вверх тормашками. Своей прямотой, упорством, честностью, теплом. Любовью. Призналась первая. Знала, что все взаимно? Или просто не могла не сказать? — Терра, — он сглотнул, — у меня есть для тебя кое-что. — Сегодня два года, — сказала она вдруг. — Это было два года назад, на пляже. Помнишь? Конечно, он помнил. Оказывается, и она тоже. Они не отмечали никаких дат вроде полугода вместе, и почти не дарили друг другу подарков. На его день рождения в январе ездили в горы, в семейный шале — новый, не исторический. Билл сказал, что у него все есть, но Роулз вручила ему коробку вкусных конфет от бывшей жены Лагранда. В апреле, на ее и Эварта двадцать лет, было приказано, иначе не скажешь, приходить только с цветами. Билл не удержался и прикрепил к букету брелок в виде звездочки. Теперь она болталась на токене от его квартиры. — Конечно, помню. Ты укуталась в платок и сидела вдалеке от всех, а потом возмутилась, что никто не хочет плыть к буйкам. — И ты до меня снизошел, — буркнула Роулз. — Стоцкий говорил, что ты классно плаваешь. Я решил посмотреть. Терра, — он зашел на второй круг, — посмотри на меня. — Да? Зеленые глаза на солнце — яркие и прозрачные. Совсем как камень в кольце, которое Билл достал из кармана. Зеленый изумруд и бриллиант, словно две капельки, смотрят друг на друга. Золотой ободок помнил много девичьих пальчиков, его увеличивали и уменьшали уже не раз. — Это, — ее глаза стали круглыми от удивления, — это же помолвочное кольцо… — Боннеровское фамильное. Отец одобрил. Я хотел бы, чтобы ты приняла его. И потом, если нам нужен будет официальный брак, просто сделаем это. — Хорошо, — Роулз вся покраснела, — я согласна. Безымянный палец левой руки. Кольцо великовато, но Роулз это не волнует. Она повисла на шее, а Билл оторвал ее от земли и закружил. Очевидно, сумасшествие заразно, раз он делает вещи, которых точно не планировал в ближайшие десять лет как минимум. Ему двадцать два. Ей двадцать. Она самый молодой физик Центра. Он без пяти минут глава группы прогнозирования. Вероятности будущего проносятся перед глазами: мирные, тревожные, трагические, счастливые. Билл готов любой вариант принять, если она будет рядом. — Во сне и реальности? — Роулз забирается ладонями ему под рубашку. — В горе и радости, — Билл улыбается ощущению холодных пальцев на спине, прижимает ее ближе, шепчет в раскрытые ему навстречу губы. — В болезни и здравии, — изумрудная зелень ее глаз затягивает все сильнее. — Пока смерть не разлучит нас. «Смерть не разлучит нас», — шепчет Роулз. Билл чувствует, как по шее бегут мурашки. Ее губы прохладные и мягкие. Ее поцелуй лишает воли и одновременно придает решимость. Он сможет, что угодно, если она рядом, что угодно — ради нее. Даже найти спасение от смерти.

***

Удивительно, что Эварт с Юджином Стоцким не стали темой светских изданий, учитывая, с какой скоростью туда попадало все, каждый наш шаг. Колечко на моей руке, помню, сверкнуло в Селебрити дайджест через три часа после возвращения в город. Признаюсь, я так до конца и не поняла, когда у них все началось и закрутилось, просто в какой-то момент мы приняли это как данность.

***

Шестилетняя Ава выжила. Маленькое тело отстояло право на жизнь. Костный лоскут вернули на место через три месяца. Эварт к тому времени перестал приходить в операционную, занимался только реабилитацией. Девочка дышала сама и сохранила зрение, подвижность глаз. На этом все. Ни одного произвольного движения. Питание через трубочку, коляска, антипролежневый матрас. Подвижный озорной ребенок превратился в собственную оболочку, но Эварт знал — несмотря на чудовищные повреждения, ее мозг сохранил главное. Внутри телесной тюрьмы Ава все еще осознавала себя. Он понял это, когда отправил ее в томограф. Обычно детям нужна седация, но Ава не могла двигаться, и он подумал — а что, если попробовать без лекарств? «Сейчас будет шумно», — сказал он больше сам себе, чем ей, но заметил, как Ава повела глазами — вправо. Это мог быть обычный нистагм, травмированный мозг часто заставляет мышцы вести себя как попало, но мог и не быть. — Не бойся, это просто аппарат стучит. Хорошо? — Эварт внимательно смотрел в широко распахнутые голубые глаза. Пауза. И снова движение вправо. Стол с Авой заехал глубже в аппарат, похожий на большой пончик с белой глазурью. На шести мониторах Эварт видел активность мозга девочки. Не самая радостная картина. Но хотя бы она видела и слышала. — Ава, сколько тебе лет? — он склонился к микрофону и говорил как можно более четко. Маленькие участки активности на мониторе показали, что девочка понимает вопрос, и даже пытается сформировать слова в ответ, но зона, отвечающая за речь в ведущем полушарии мозга, все же пострадала. — Шесть? — на изображении с камеры видно, как она повела глазами вправо. — Ава, у тебя есть старший брат? — она была старшей сестрой двух мальчишек, Эварт знал наверняка. — Посмотри в другую сторону, если нет. Пауза. Она поняла вопрос. Что-то происходит в голове. Ава пытается двинуть глазные яблоки влево по собственному желанию. — Не переживай, — сказал Эварт в микрофон. — Потом получится. Сейчас я буду включать записи. Может быть смешно или грустно. Попытайся показать мне, что ты чувствуешь. Хорошо? Глаза вправо. Умница. Эварт включил составленную вчера подборку из всего, что может заинтересовать маленькую девочку, которая любит единорогов и пышные платья: музыка, детские песенки, сценки из мультфильмов про принцесс. Он не слышал звуков, но смеялся и всхлипывал, просто глядя в мониторы на заливающие разные области мозга радужные вспышки цветов, на лицо Авы, которая изо всех сил пыталась улыбнуться уголком рта или сдержать трясущуюся губу, или сморгнуть катящуюся слезинку. Она была здесь. Внутри неподвижного тела, внутри пораженного мозга скрывалась жизнерадостная, отзывчивая маленькая девочка. — Ты молодец! — сказал Эварт, когда стол выехал из томографа. — Просто супер. Голубые глаза двинулись вправо. Пауза. Ава вздохнула, пожалуй, даже выразительно. Посмотрела на Эварта. И потом — влево. Получилось. — Ты кокетничаешь? — он рассмеялся. Пришла медсестра, чтобы увезти девочку обратно в палату. На прощание он погладил скованную спастикой ладонь, сжимающую плюшевого динозавра. Мозг — чрезвычайно гибкая структура, а детский мозг — особенно. Он может бесконечно строить и перестраивать пути для электрических сигналов внутри себя. Мозг необычайно сложен. Любая помеха может разрушить тщательно созданную сеть. Эварт вмешивался в работу мозга много раз. Заставлял его выращивать новые связи, даже принимать паттерны из мозга другого существа. Но то были грызуны. Не люди. И тем более не человеческие дети. Да и структура коннектома была куда проще. До конца дня оставалось пообщаться еще с тремя пациентами. Восьмимесячный мальчик после краниопластики наращивал костную ткань в заново сформированных швах черепа и спешно догонял нормы развития, вот уже научился переворачиваться и пытался ползать, его надо было лишь подтолкнуть. Подросток после сотрясения мозга пришел для формальной консультации и совершенно не хотел признавать в Эварте старшего. Четырехлетняя девочка с ДЦП показывала, чему научилась за прошлый месяц, ей нужно было скорректировать программу. Эварт знал, что мог бы помочь ей — выстроить пути сигналов мозга заново, помочь обойти искрящие поврежденные участки. Мог бы помочь и Аве. Только никто не разрешит ему сделать с детьми то же, что с сурками.

***

— Сначала исследования на приматах и их валидация. Затем — на взрослых добровольцах. Это примерно три года. После этого два года, не меньше, чтобы убедиться в отсутствии отдаленных негативных последствий. И только затем допуск к исследованию на детях. Представитель департамента здравоохранения повторил те же слова, что Эварт уже слышал от его коллег из других учреждений. — Но дети не могут ждать пять лет! — это он тоже уже говорил и знал, что услышит в ответ. — Таковы правила, мистер Роулз. Я знаю, что вы хотите как лучше, но мы не можем рисковать. Ваши маленькие пациенты получают всю возможную помощь, а затем, когда будут одобрены новые методики, смогут воспользоваться и ими. — Значит, гранты, исследовательский университет и эксперименты на шимпанзе? — Удачи, мистер Роулз, — в голове чиновника была даже толика сочувствия. — Я хорошо понимаю вас. У меня самого двое детей. Эварт раскланялся. Вышел из здания. Купил в автомате банку арбузной газировки и сел прямо на траву, на клочок земли под деревом. Палящие лучи июньского солнца пытались достать и здесь. Камера с ближайшего фонарного столба на секунду повернулась к нему черным рыльцем. Эварт помахал невидимому наблюдателю.

***

— Может, надо было пойти в Центр? — этот вопрос он задал не менее десятка раз за последние дни, и все отвечали на него одинаково. — Возможно. Но что теперь-то об этом жалеть? — Я не жалею, но… Я думал, что в клинике принесу больше пользы, чем там. Когда знаешь, как помочь, но ничего не можешь сделать, чувствуешь собственное ничтожество. Вот что. — Ты не ничтожество, — Юджин продолжал что-то рубить с производительностью кухонного комбайна. — Центр тоже не разрешил бы копаться в мозгах у детишек, кстати. Эварт вздохнул. Не ответил ничего. Уронил голову на руки. Чашка кофе перед ним оставалась нетронутой. — Поехали завтра со мной? — стук ножа о доску наконец-то прекратился. — Сестренку порадуешь, вы как-то редко видитесь. — Не могу, у меня дети, — буркнул Эварт. Иногда Стоцкий раздражал своей беззаботностью. Только вчера приехал с соревнований, и вот — собирается умотать на север, к Терре и Боннеру. — Кстати, насчет детей. Не удивлюсь, если эти двое скоро размножатся. Запрутся в лабораториях, а мы будем детишек растить. Ты думал о детях вообще? — Ну, я хотел бы. Одного или двоих. Только не сейчас, лет через десять, может быть. — Билли тоже хотел лет через десять, — Юджин встряхнул бутылку соуса. — После тридцати. И вот — спекся. — У него есть Терра. А у меня только ты, — мрачно ответил Эварт. — Я в четверг вечером смогу вырваться. Три выходных будет. Немного остывший кофе отдавал ягодами. Хорошее зерно, не то что растворимая бурда в клинике. Эварт крутил в руках кружку с чуть потертой золотистой каемкой и смотрел на широкую спину Стоцкого, все еще занятого у плиты. Недавно Юджин объявил, что в следующем году собирается стрясти с Айвана денег и попробовать себя в бизнесе, открыть для начала заведение на пару столиков, прямо тут, около парка. Это и без того было известно — Эварт читал их тройное интервью. Он слегка завидовал. Здорово, когда человек хорошо понимает чего хочет. Сам же он знал только направление, только какие-то фундаментальные вещи, но путь все еще оставался скрыт холодными туманом.

***

Вечер выдался дождливым и ветреным. Терра крепко закрыла дверь в спальню, чтобы не слышать, как черные ветви деревьев стучат в окно. Со стороны гостиной было спокойнее, но и она, и Билл то и дело нервно посматривали на улицу: полтора часа назад Юджин взял лодку и умчал в город, как он собирался плыть обратно по такой погоде — непонятно. — Да не переживай, сейчас вернется, — Билл протянул руку. — Иди сюда. — Ты сам дергаешься, — Терра присела на краешек кресла и тут же вскочила снова. — Вот, кажется, он! Посмотри! За потоками воды было не разобрать, что за несчастный сражается с неспокойными водами озера. Терра осталась стоять у окна, покусывая костяшки пальцев. И через несколько минут запрыгала от радости. — Швартуется! Ура! — Ну вот, видишь. Он же водяной, что с ним станется… — Билл тоже подошел к окну. — Кто это с ним? Терра пожала плечами. Под дождевиком не разобрать. Они никого больше не ждали, но может быть… — Эварт! — она бросилась на шею брату. — Как здорово! — Стой, тихо, не души меня, — Эварт смущенно отбивался от таких проявлений сестринской любви. — Я мокрый весь. — Юджин, ты лучший! — Терра и его увлекла в объятия. — Спасибо! Они так редко виделись! За полгода только пару раз пересеклись у Этель на выходных, и даже в последнее время, когда Эварту разрешили вернуться из хирургии в реабилитацию, никак не получалось побыть вместе. Терра скучала по брату. По ощущению, что обе половинки души на месте. По той эфемерной общности, что была у них одна на двоих, и как бы они ни отдалялись — никуда не исчезала. — Хорошо у вас тут, — Эварт плюхнулся в кресло и оглядел гостиную, и Терра вдруг увидела все заново вслед за ним — темно-зеленые стены, деревянные панели, серые шторы с неярким цветочным орнаментом и подушки в тон, чуть потемневшие от времени картины на стенах. — Жаль, что роузловский дом ушел из семьи. Хочется иногда ухватиться за корни, когда вот так штормит… — Однако, ты философ, — хмыкнул Билл. — Я никогда даже не думал об этом. — Давайте ужинать? — Терра очнулась, потому что в животе заурчало. — Юджин, мы сварили рис по твоей инструкции. — Роулз, — Стоцкий протянул ей руку, — я смиренно прошу помощи в расстановке тарелок, потому что тебе же больше всех нужна еда. Изумруд и бриллиант на безымянном пальце сверкнули в свете старомодной люстры.

***

Лагранд согласился дать планер, но предупредил — в целях конфиденциальности высадит его не у дома, а в ближайшем городке. Эварт не стал спорить, просто написал Стоцкому, что надо будет его забрать. И вот, спустя три с половиной часа полета, сорок минут ожидания в битком забитом кафе и примерно столько же, но по ощущениям — в сто раз дольше, прыжков в лодке по волнам под проливным дождем, он добрался наконец до гнезда Боннеров. Стоило снять дождевик, как сестра едва не задушила. Давно не виделись. Эварт тоже скучал. Он вдруг обнаружил, что Терра — маленькая и легкая. Всегда казалось, будто они одного роста. Старый дом излучал то тепло и уют, что могут быть только в перевидавших разные времена каменных стенах. Потрескивал настоящий камин. Смотрели со стен лица давно ушедших родственников. Тяжелые шторы закрывали окна, позвякивали в такт разговору подвески на люстре. И все же обстановка не давила, не казалась тяжелой, напротив — умиротворяющей, побуждающей прекратить на время вечный забег с препятствиями. — Роулз, я смиренно прошу тебя помочь с тарелками. Юджин подал ей руку, Терра вложила свою ладошку в его, и вдруг… Эварта буквально пригвоздило к дивану, приковало пружинными кольцами к деревянному каркасу. На ее безымянном пальце сверкало кольцо, которое могло значить только одно. — Ты сделал ей предложение? — Эварт повернулся к Боннеру, когда они остались вдвоем в комнате. — Я предложил ей принять это кольцо как знак наших отношений. Пока так. — Выглядит как семейная реликвия. — Это и есть реликвия, кольцу лет триста. Если тебе интересно, согласовал ли я с отцом — да. И даже не надейся, у тебя я ее руки просить не буду. Теперь ощущение впивающихся во внутренности пружин дополнилось чувством, что по лицу дали чем-то теплым и неприятным. Эварт поморщился. Сцена в больнице, когда чудом не дошло до мордобоя, еще не забылась. — Это ты слил инфо про встречу с Айваном? — Конечно, — Боннер снял с плеч наброшенный свитер, остался в одной рубашке. — Но Юджин и так догадывался, я просто подтвердил. — И почему ты так вписался за… Задать вопрос не удалось — из кухни позвали к столу. Но за полшага до дверного проема Билл остановился и шепнул: «Не за Дэмиена. За Терру». До происшествия с морфзамином никаких отношений сверх приятельских у Боннера и сестры не было. Не факт, что были бы, не угоди Терра в переделку. Эварт задумался, готов ли он сорваться среди ночи, чтобы вправить мозги брату… даже Юны Горовиц? Может быть, у него просто не было настоящих друзей? Тех, к кому он относился бы так же серьезно. — Сейчас суп скиснет, — Юджин ткнул его в бок. — Поговори с нами! — Задумался о работе, — вздохнул Эварт. Соврал, но не выкладывать же всё. — Могу рассказать, если хотите. — Рассказывай, конечно! Конечно. Иногда Терру волнует только квантовый мир, но временами просыпается детское неуемное любопытство. Эварт глотнул морса. История про Аву, реабилитацию и протоколы внедрения новых методов вышла немного скомканной, но трогательной. Терра всхлипнула, Боннер нахмурил лоб. Даже Юджин, который и без того все знал, немного помрачнел. — И что дальше? — нос покраснел, но глаза почти злые — Терра не хочет смиряться с обстоятельствами. — Буду искать гранты и команду. Такие исследования стоят кучу денег. — Может, с Лаграндом обсудить? — Билл накрыл ладонь Терры в своей. — Он наверняка знает кого-нибудь, кто сможет помочь. — Уже. Он дал пару контактов и рекомендовал сделать вопрос политическим. Это точно не по моей части… Юджин и Билл переглянулись. Сначала Эварт подумал, что они предложат обратиться к Джею, но тут же понял — Боннер так никогда не поступит, не заставит Терру лишний раз переживать. — Мы знаем, кого привлечь, — заговорщицки улыбаясь сказал Стоцкий. — Она любит такое. — Она — кто? — Сандра Лерой.