Love.

I don't wanna end it I'm a fool who wasted a nother day I think about you Baby, I just had to let you know Def. (ft. JUNNY) - Like A Fool

      Джебом долго стоит перед зеркалом с феном и пытается уложить волосы так, как его учила на днях нуна. Но что-то идёт не так, чёлка и пряди у висков продолжают топорщиться во все стороны, делая его похожим на злого ёжа. Измученные частым окрашиванием волосы выглядят точно старая мочалка, и средства для стайлинга, что ему насоветовали в салоне, не сделали их вид хоть немного лучше. Проведший в ванной последние полчаса Джебом зло пыхтит, принимая сокрушительное поражение на этом поле боя, и суёт макушку под лейку душа. Хрен с ней с укладкой, думает он, зажмурившись, переживет как-нибудь Джексон его повышенную растрёпанность.       В дверь с той стороны стучат раз другой, а после, перекрывая шум воды, до Джебома доносится голос Джинёна:       — Эй, Ромео, хватит красоту наводить, тебе всё равно ничего не поможет, а Джексон уже пришёл.       — Вот же… Блядь, — выдыхает Джебом, стукнувшись лбом о край раковины, и быстро закручивает вентили. — Я сейчас! — Кричит он, пропуская мимо ушей ехидное «Ромео» и «Ничего не поможет». С Джинёном и его слишком острым языком он как-нибудь потом разберётся, а теперь у него есть проблемы поважнее.       С волос течёт ручьём и капает под ноги, носки тут же промокают, Джебом мечется по ванной, хватаясь то за полотенце, то за фен, и ругается тихонько себе под нос, боясь быть услышанным снаружи. Под струёй тёплого воздуха волосы сохнут до обидного медленно, но нетерпеливо подпрыгивающий перед запотевшим зеркалом Джебом не сдаётся. Сдаётся его старенький, привезённый ещё из родительского дома фен. Моторчик внутри него вдруг заходится мучительным кашлем и глохнет, оставив Джебома паниковать дальше со всё ещё мокрой головой.       — Вот же… Блядь! — повторяет Джебом глухо ещё раз и обессиленно прислоняется плечом к прохладной стене. Запах жжёного пластика щекочет ноздри. — И почему я такой неудачник?..       Он пулей вылетает из ванной, бубнит неразборчиво «Привет-прости-я-сейчас» тусующемуся рядом с кухней Джексону и несётся к себе в комнату, оставляя на полу мокрые отпечатки ступней. Пытаясь одновременно переобуть носки, надеть кепку и выкатить скейт из-под кровати, Джебом неосторожно плюхается задницей прямо в коробку с подарками от фанатов и морщится, в коробке что-то хрустит и сминается, но проверять совсем нет времени. У него вообще ни на что нет времени с начала июня, и теперь, когда вдруг образовалось свободное окошко между репетициями концерта артистов ДжиВайПи, их с Джинёном мероприятиями и школой, он не собирается тратить ни минуты ни на что, кроме тоже случайно оказавшегося свободным Джексона, скейта и огромной порции мороженого из его любимой кафешки в парке.       — Извини, — первым делом повторяет Джебом, наконец выйдя в гостиную. Упрятанные под надетую козырьком назад кепку непросохшие волосы плачут редкими холодными слезами и противно колют за ушами. — Думал, ты придёшь позже и… — умолкает на полу фразе, пялится на застывшего напротив Джексона, а потом под лающий смех Джинёна разворачивается обратно. — Пойду переоденусь.       — Вы как парочка! — ржёт Джинён, проворно хватает не успевшего слинять Джебома за рукав футболки и подтаскивает его к стоящему столбом точно в такой же футболке Джексону. — Только не говорите, что вы не специально.       — Мы и есть парочка, — серьёзно произносит Джексон и удерживает всё пытающегося улизнуть Джебома за руку. — А футболку я на распродаже купил. Сам.       — И я на распродаже, — вздыхает Джебом. — Давай я надену что-нибудь другое, а то мы с тобой как…       — Парочка! — Не унимается Джинён и шевелит многозначительно бровями. Хихиканье перерастает в визг, когда его настигают одна за другой карательные подушки с дивана, и глохнет на высокой чистой ноте. — Всё-всё, сдаюсь! Только прекрати меня лупить!       Джебом перехватывает ладонь Джексона покрепче и тянет его за собой прочь, не забывая подпинывать свой скейт к выходу. Лицо у него горит ото всего сразу: и из-за смущения, и из-за злости. Хотя, казалось бы, должен был уже привыкнуть к таким вот джинёновым подколам. После того вечера, когда Джинён пыхтел, краснел и пытался выразить своё мнение относительно увиденного безобразия, тот не упускает ни одной возможности над ними двумя (в основном над Джебомом, конечно) поиздеваться.       Уже у дверей, когда Джебом спешно зашнуровывает кеды, их с Джексоном тормозит голос вышедшего на шум Ноён-хёна.       — Детки, только не допоздна, — говорит он сонно и тут же прыскает, — вы как братья-близнецы в этих футболках! Честное слово, я бы вас спутал! Ещё кепки эти ваши… Так, — тон его становится серьёзным, даже строгим, — скейт обратно отнеси.       — Но, хён…       — Давай-давай, неси обратно, — Ноён-хён упирает руки в бока и задирает подбородок, как делает всегда, когда сердится, — не хватало мне ещё твоих переломанных конечностей. У вас с Джинёном очередной фансайн совсем скоро и концерт в Японии через месяц, так что не выкобенивайся.       Джебом беспомощно глядит на него, на вытянувшегося перед менеджером по струнке Джексона, потом на скейт, который за это лето так и не успел увидеть улицу, и пинает доску так, что она влетает в противоположную стену, оставляя на светлых обоях чёрную полосу. Уже спускаясь по лестнице вниз, он думает, что весь сегодняшний день — одна сплошная чёрная полоса на светлых обоях его жизни.       Резво перепрыгивающий через ступеньки Джексон нагоняет его пару этажей спустя. Он тоже без скейта, но с ветровкой Джебома в руках. На невысказанный вопрос коротко отвечает «Хён сказал взять» и виснет мешком на Джебоме со спины, когда он шагает на две ступеньки вниз.       — Всё окей?       — Я хотел покататься сегодня. С тобой. — Буркает Джебом, выворачивается из неудобного объятия и угрюмо топает дальше. Они всю весну ждали лета, чтобы покататься вместе в скейт-парке, а потом ждали всё лето, когда оба будут посвободнее. И теперь — вот. Даже своими собственными конечностями он не может распоряжаться. — А из-за хёна…       — Думай, что хён — это дождь, — медленно произносит Джексон, поравнявшись, — когда дождь идёт, ты не можешь его остановить.       — Когда дождь ломает мне планы, я его ненавижу.       — Но ненавидеть дождь — глупо. Ничего же не сделать. Только дождаться конца.       — Ну, значит, я глупый! — кипятится Джебом, а потом, поймав на себе растерянный взгляд Джексона, шумно выдыхает. Считает про себя до десяти, как его учили, и присаживается на корточки, опустив голову. — Извини. Из-за меня и моих таких ценных ног и всего остального мы опять пролетаем с парком.       — Ну и ладно. Мы и так найдём чем заняться, разве нет?       Джексон протягивает ему руку и рывком поднимает на ноги. Джебома по инерции впечатывает ему в грудь, козырёк чужой кепки тычется аккурат в глаз, и Джексон небрежно сдвигает его на бок. Нос трётся о нос, губ касается горячее дыхание, пахнет клубничной жвачкой… Где-то совсем рядом открывается дверь соседней квартиры. Джексон резко отступает, едва не свалившись со ступенек вниз, и высоко взвизгивает. Звук его голоса разлетается эхом по всему зданию, отскакивая от выкрашенных в белый стен, и оглушенный на миг Джебом морщится. От досады. Ему жаль ещё одного упущенного момента, но это, следуя логике Джексона, тоже, наверное, нужно рассматривать как «просто дождь».

***

      В парке не так людно, как могло было бы быть в пятницу вечером. Повезло, что Джексон приехал сильно раньше. Тусующиеся тут обычно в обед школьники, наверное, уже разбежались на дополнительные занятия, а студенты ещё не покинули аудитории ближайшего университета. Джебом сначала напряжённо озирается по сторонам, а потом всё-таки с облегчением спускает маску с носа. После дебюта их с Джинёном иногда узнают на улице, просят сфотографироваться или просто пялятся издалека, снимая на камеру телефона, и от этого всего лично он испытывает редкостный дискомфорт и напряжение. Особенно, если, как сегодня, не один.       Раздражение и досаду быстро выдувает из головы тёплым ветром, и, когда Джебом с Джексоном неторопливо проходят мимо скейт-парка в сторону виднеющейся чуть дальше детской площадки, внутри уже полный штиль. У них двоих будет ещё много возможностей сходить туда вместе, думает Джебом и тянет смеющегося над своей же шуткой Джексона за руку к освободившимся качелям. Рассчитанные на детей качели надсадно стонут, принимая их вес, и скрипят весело, когда Джебом с Джексоном синхронно отталкиваются ногами от асфальта.       Они раскачиваются наперегонки, вопят, как пятилетки, и спугивают своими криками двух тётушек с жутким перманентом с ближайшей скамейки. На очередном движении вверх с Джебома слетает кепка, гонимая ветром, она уносится дальше танцевать в компании упущенных кем-то фантиков от конфет и песка из песочницы. Пока спрыгнувший прямо на ходу с качелей Джексон носится за нею по всей площадке, Джебом отчаянно старается пригладить высохшие кое-как волосы. Но, судя по тому, как вернувшийся со своим трофеем Джексон начинает хихикать, выходит у него так себе.       — Хватит ржать, — смутившись, буркает Джебом и спешно нахлобучивает протянутую ему кепку обратно. — Если бы кое-кто не притащился раньше, чем договаривались, всё с моей прической было бы впорядке. Кстати, как так вышло?       Джексон осторожно садится обратно на качели и отталкивается легонько ногами, молчит. Вид у него смущённый. Джебому кажется, ему не очень-то хочется отвечать, но природная честность берёт верх.       — Если честно, я прогуливаю, — произносит он, нетипично растягивая слова. Джебом упирается ногами в асфальт и застывает так. Кажется, с его лицом происходит что-то страшное, потому что взглянув на него Джексон тут же начинает пылко оправдываться. — Но я всё выучил! Правда!       — И что ты прогуливаешь? — спрашивает Джебом, справившись с первым удивлением (Джексон? Прогуливает?). Откидывается немного назад, качели снова мерно скрипят, но в этом звуке больше не слышится веселье, только непонятное беспокойство.       Джексон сверяется с наручными часами, крепко задумывается и после нехотя отвечает:       — Сейчас — корейский. А час назад была встреча с Этикеткой.       Джебома всего передёргивает из-за вьетнамских флешбэков. Этикетка (преподавательница Пак, сам себя он поправляет) — занудная и очень противная тётка за сорок, попортившая немало крови им с Джинёном ещё до дебюта. Вообще, она преподаёт в одном из частных университетов в Сеуле, но по просьбе самого Пак Джинёна (не того, что Джуниор) несколько месяцев в год читает лекции по Этике для стажёров. Занятия эти скучные, нудные и часто смущающие, но хуже всего в них — зачёт по окончании курса, на котором преподавательница Пак беспощадна. Всегда плохо учащийся Джебом пересдавал курс трижды, а головастый Джинён — дважды. Если же Джексон продолжит прогуливать, то не сдаст его вовсе. Никакие харизма и шуточки не помогут.       Джебома вдруг накрывает волной тревоги, она придавливает сверху тяжелой плитой, больно давит на грудь, ровно туда, где замерло на миг сердце. Уткнувшись взглядом в носки своих убитых кед, захлебнувшийся эмоциями Джебом неосознанно отдирает заусенец на большом пальце, пока тот не начинает кровить. Тупая боль выталкивает на поверхность, возвращаются звуки и запахи. Джебом шумно вдыхает носом.       Не сдать что-то равно быть отстранённым от ежемесячной проверки. Быть отстранённым — быть отчисленным после совсем. Быть отчисленным для Джексона значит собирать свои три чемодана, с которыми он прилетел из Гонконга, в обратный путь. Если Джексон уедет…       — Не делай так больше, ладно? — Немного резко говорит Джебом, повернувшись к Джексону, и суёт раненый палец в рот. На языке становится солоно. — Не прогуливай. Тебе нужно работать больше, чем любому другому. Иначе не дебютируешь.       Молчание. Джексон на мгновение закрывает глаза. По тому, как он плотно сжимает губы, Джебом с паникой думает, что перешёл какую-то запретную черту, и что он сейчас поднимется с качелей и уйдёт. Хочется извиниться и объясниться, но тот, как всегда, на пару шагов впереди.       — Сори, — произносит он и действительно поднимается с места. Но не уходит. — То есть «Извини».       — За что ты извиняешься? — Джебом мешкает и тоже встаёт. Растерянно поправляет кепку, прячет руки в карманах джинс. Воздух чуть ли не звенит от повисшего напряжения. Это не ссора, но что-то другое. Обида?       — Я не подумал, что ты расстроишься, — роняет Джексон отстранённо и пожимает плечами. Почему-то кажется, что сказать он хотел что-то другое, но в последний момент передумал.       — Я не расстроился, просто… — Джебом запинается. «Просто мне страшно, что ты уедешь навсегда, и оставишь меня здесь одного» осторожно признаётся он сам себе, но вслух бурчит только: — не хочу, чтобы ты впустую тратил время. Я никуда не денусь, всегда здесь. Жду тебя.       Джексон опять долго молчит, потом кивает и, криво улыбнувшись, предлагает преувеличенно бодро:       — Ты вроде мороженое хотел, идём?

***

      Они гуляют до темноты. Умудряются съесть три порции мороженого (почему-то не очень вкусного сегодня), уходят подальше от общежития и долго плутают между низкими домами с цветочными горшками у дверей. Джебом там знакомится со всеми местными кошками и очень стесняется, потому что Джексон хихикает над его над ними сюсюканьем. Хихикает и тоже сюсюкает, несмело касаясь пухлого пуза доверчиво растянувшегося на руках у Джебома рыжего кота.       Погода неумолимо портится, когда солнце начинает опускаться за горизонт, ветер притаскивает откуда-то с запада тяжёлые тёмные тучи, а вместе с ними и запах надвигающейся грозы. Уже на подходе к ближайшей остановке их настигают первые тёплые крупные капли, которые, стоит только забежать под стеклянную крышу, превращаются в настоящий ливень. Нужный Джексону автобус приезжает до обидного быстро, он стремительно подплывает по практически стоящей воде на дороге и, мигая фарами, терпеливо ждёт, пока Джебом, под предлогом накинуть на чужие плечи свою ветровку (спасибо за неё дальновидному Ноён-хёну), быстро обнимет Джексона на прощание.       Домой Джебом добирается на своих двоих уже глубоко заполночь. Вымокший до нитки, он тяжело поднимается пешком до седьмого этажа и долго топчется на площадке перед квартирой, хочет оттянуть момент, когда придётся открывать дверь — Ноён-хён наверняка устроит ему нагоняй за такое позднее возвращение. Джебом до последнего надеется, что тот уже спит, но, переступив порог, сразу оказывается под пристальным вниманием. Ноён-хён встречает его хмурым взглядом и, оценив процент влажности одежды, коротко бросает:       — Сначала дуй в ванную, а потом поговорим.       В ванной Джебома трясёт мелкой дрожью, пока он выворачивается из мокрой насквозь футболки. В голове его проносятся яркими кометами одна хуже другой мысли о предстоящем разговоре. Джебом грешным делом даже думает, что Джинён мог случайно (или специально, из вредности) проболтаться про них с Джексоном, но сам себя одёргивает: Джинён, бесспорно, мстительный говнюк, но скорее плюнет в стакан, чем плеснёт в него отраву. Тем более, что из этого стакана пить им вдвоём.       Завернувшись в полотенце по самый нос, Джебом пролистывает всю новостную ленту, что пропустил за день, в надежде найти (точнее не найти) то, с чем мог безотчётно напортачить. Но в новостях, относящихся к нему с Джинёном, — тишина. Только какая-то фанатка ухитрилась сфоткать днём Джебома с Джексоном совсем недалеко от общаги. Вид у них в почти одинаковых прикидах, конечно, неоднозначный, но это точно не повод менеджеру хмурить брови. Требовательный стук заставляет вздрогнуть.       — Да иду я, — откликается Джебом, вздыхает, кое-как натягивая пижаму на влажное тело. Отсидеться не выйдет.       В гостиной Ноён-хён один, сидит, откинувшись спиной на диване, и задумчиво перекатывает в ладонях свою огромную кружку. Беспокойство зашкаливает, в горле встаёт ком, натягиваются до предела нервы. Джинёна рядом не хватает как никогда. Джебом быстро бросает взгляд на запертую дверь его комнаты и ёжится. Что могло случиться, раз хён собирается ругать только его одного?       — Как погуляли? — неожиданно спрашивает Ноён-хён и садится ровнее. Кружка отправляется на подлокотник. Она стоит на самом краю, и это тоже нервирует невозможно.       — Я… — мямлит Джебом и всё косится на накренившуюся, как Пизанская башня, кружку. Ему кажется, что она вот-вот упадёт и разлетится осколками по всей комнате. — Извини, что вернулся поздно.       Невысказанное «Я так больше не буду» повисает в воздухе, и у Джебома вырывается непроизвольный смешок. Оправдывается, как ребёнок. И Ноён-хён — о, Господи, какое облегчение — тоже едва заметно улыбается. Потом зажмуривается и трёт лицо ладонями, словно надеется снять прилипшее к нему угрюмое выражение. И Джебом вдруг понимает, что он, Ноён-хён, устал. От них с Джинёном, таких бестолковых, от работы с графиком 24\7. Возможно, устал смертельно. Из-за дурного предчувствия сосёт под ложечкой.       — Понимаю, что просить тебя возвращаться хотя бы до полуночи, — бесполезно, но не могу не. Чуть ответственнее, ладно? — Говорит Ноён-хён и хлопает себя ладонями по коленям, словно ставя точку в этом разговоре. Джебом вздрагивает и сразу же кивает пару раз. — Стой, это не всё, — тормозит его хён, когда он решает, что на этом выволочка окончена, и делает шаг в сторону своей комнаты. — У меня для тебя ещё есть новости.       — Только для меня?       — Джинён уже знает, — Ноён-хён кривится и выдыхает, надув щёки. Выглядит это обречённо. — Ваш Хёну сегодня официально покинул агентство. Подробностей нет, даже не выспрашивай. Я знаю, что вы дружили, и…       — Дружим, — поправляет его Джебом сипло и присаживается на пол, поджав под себя ставшие ватными ноги. Вот, значит, как. Всё-таки ушёл. Внутри происходит что-то странное, он одновременно испытывает облегчение за себя (что это не Ноён-хён их бросает) и горечь за отчаявшегося Хёну. Оба чувства такие сильные, что хочется расщепиться на две равные половины и прожить каждое из них отдельно, параллельно в разных телах.       — Дружите, конечно, — встревожено немного говорит Ноён-хён. Он смотрит так пристально, словно боится, что Джебом впадёт в неистовство. — Я просто хотел сказать, что это не конец света и всякое такое, но ты вроде бы и сам это понимаешь?..       Джебом долго молчит.       — На самом деле, сперва я подумал, ты хочешь сказать, что решил от нас отказаться. И теперь… Рад? Нет, не рад, — кусает губу, подбирая подходящее слово, — не так сильно шокирован, как мог быть. Да.       — Нихрена не понимаю в детях, — ворчит Ноён-хён и буквально растекается по дивану. Кажется, его теперь тоже отпустило сковывающее доселе напряжение. — Джинён рыдал два часа в ванной, разбил две тарелки…Ты полегче с ним, ладно? Он сильно переживает.       Джебом рассеянно угукает. Мысли его далеко, в том варианте реальности, где не Хёну, а Джексон уходит. Собирает вещи и уезжает навсегда, ни с кем не попрощавшись. Картинка такая яркая, что от вновь всколыхнувшейся тревоги начинает подташнивать. Наверное, он тоже рыдал бы два часа в ванной и швырялся посудой. Проверять гипотезу не хочется.       — Это все новости, или?..       Его не отпускает ощущение: должно быть что-то ещё, этому дню (плавно перетекшему уже в новые сутки) точно есть чем ещё его удивить. Но Ноён-хён после какой-то мрачной паузы только мотает отрицательно головой и настойчиво отправляет его спать. Завтра (уже сегодня) — суббота, и у них с самого утра есть дела.       Сна ни в одном глазу. Джебом беспокойно меряет комнату шагами, собирает разбросанные утром вещи и аккуратно развешивает их обратно в шкаф по цветам. Руки немного подрагивают, успокоиться никак не получается, он сам не понимает толком от чего так взволнован, отчего на сердце неспокойно. Не покидает ощущение, что они не договорили. Ни с хёном. Ни с Джексоном там, на остановке. Джебом с опозданием вспоминает, что хотел пригласить его к себе домой на Чусок, чтобы не имеющий возможности улететь в этом году к родителям Джексон не остался на праздники в одиночестве, но так и не нашёл удобного момента. И теперь это чувство, всегда настигающее его из-за упущенных им возможностей, вновь беспощадно вгрызается в затылок. Сожаление? Бессилие? Разочарование?       Когда Джебом берёт в руки телефон, на часах половина второго ночи. Поздновато. Или рано? Нет, осаживает он сам себя, самое время! Экран пестреет успевшими нападать уведомлениями: рекламные рассылки, сообщения в чате одноклассников из старой школы, из которого он так и не вышел, напоминалка «Позвони маме». Джебом нетерпеливо смахивает их все и открывает закреплённую на самом верху панели мессенджера переписку. Там тоже висит непрочитанное входящее: Джексон успел что-то отправить. Всего тринадцать минут назад.       «Я хочу расстаться».       И всё. Джебом тупо смотрит на непривычно неукрашенную смайликами строчку и не дышит. Не моргает. Не двигается. Весь мир сужается до гаснущего понемногу экрана телефона. Невнятная пульсирующая боль в затылке разгорается ярче, обжигает распахнутые глаза, высушивает горло, жжёт изнутри лёгкие. По венам растекается лава, Джебома бросает в жар, ладони становятся влажными, от пальцев на корпусе телефона остаются пятна.       Раздаётся звук бьющегося стекла, Джебом выходит из оцепенения и резко вдыхает. Дышать оказывается больно, в груди горит, но всего мгновение. Кажется, внутри всё выгорело подчистую, оставив после себя только пепел. За стеной глухо ругается Ноён-хён, шуршит пакет и звенят осколки должно быть всё-таки рухнувшей с подлокотника кружки. Нужно было убрать её оттуда, думает отстранённо Джебом, и залезает на кровать. Но уже, конечно, поздно. Всё-таки поздно.       Он сам не знает, зачем звонит. Долгие гудки в трубке длятся и длятся, убаюкивают. Обнявшийся с подушкой Джебом даже не сразу понимает, что его вызов принят, он решает, что это просто очередная пауза между длинными сигналами. На том конце тихо, не считая едва различимого сопения, Джебом пялится на быстро меняющиеся цифры, отсчитывающие время не начавшегося на самом деле разговора, и тоже молчит.       — Джебом?       Импульсивный порыв позвонить кажется огромнейшей ошибкой. Даже если и были мысли, что он собирается сказать, то теперь в голове остаётся лишь пустота. Голос Джексона в трубке невыразительный, совсем без эмоций, и Джебом вдруг чувствует, что злится. Злость эта ненаправленная, просто есть и всё. Она в один момент погребает его под собою.       — «Хён», — выдыхает он в трубку и резко жмёт на отбой.