Love.

Miss me with that busy shit Miss me with that I can’t stay over tonight I don’t want to wait to see you I just want to hug and kiss you And I don’t know if you know this You can work and have fun You can drink and dress nice You can come back to mine Jackson Wang — Dead

Джексон всё ещё помнит это чувство, когда выходишь в финал соревнований. Нервы на пределе, тело на пределе, но чувства радости и гордости за себя, за отца такие сильные, что всё физическое отходит куда-то на периферию. Никакой боли в порванных десятки раз связках, ни зуда от пота под шлемом, ни жжения в очередной раз натёртом ботинком мизинце на левой ноге. Остаётся только здесь и сейчас: направленные на тебя взгляды зрителей, тяжесть сабли в руке, стоящий напротив сильный соперник. Сладкое предвкушение будущего боя. Предвкушение победы. Напротив хорошо знакомой двери на седьмом этаже обычной сеульской многоэтажки Джексон цепенеет. Оказавшись перед ней спустя почти восемь месяцев, он вновь чувствует себя одним из финалистов той изменившей всё юношеской Олимпиады. Всего рывок, всего ещё один бой, и он сможет взойти на пьедестал победителей. Всего ещё один шаг вперёд и… Дверь пролетает в сантиментрах от носа, Джексон делает два шага назад и картинно хватается за сердце. «Ауч» — позорно визгливо произносит он и часто шумно дышит. «Вот дерьмо» — думает он, когда натыкается взглядом на стоящего через порог хмурого Джебома. У того почти нормального цвета волосы, торчащие в широком вырезе чёрной майки ключицы и «сердитая» челюсть, которую Джексон последний раз видел у Ноён-хёна. Посмотреть выше его плотно сжатых губ никак не получается, внутри всё неприятно скручивает. — Так и будешь там стоять до скончания времён или всё-таки зайдёшь? Голос Джебома неузнаваем: странно тихий, странно грубый. Чужой подбородок поднимается ещё выше, на шее четче обозначаются вены и острый кадык. Джексон сглатывает и сильнее вцепляется в ручку своего набитого под завязку чемодана. — Ты что, ждал меня под дверью? — брякает первое, что приходит в голову. — Я же не звонил. Ему вообще-то и не нужно звонить, у него есть все пароли и ключи. Он тут больше не гость, а вполне полноправный обитатель. После последней аттестации чуть больше недели назад они вместе с Марком вытягивают свой счастливый билет в новую жизнь и начинают понемногу паковать сумки для скорого переезда. Это ещё не гарантия дебюта, конечно, но уже следующий этап соревнований, до которого в этом виде спорта доходят единицы. — Кого я слышу! — Раздаётся восторженно из глубины квартиры, и в прихожую, потеряв где-то по пути тапок, выбегает Джинён. Всё такой же ушастый, такой же симпатичный. Он ненамеренно пихает Джебома плечом, но даже не замечает этого, бросившись сразу обниматься. — А теперь и вижу! Почему не позвонил? Мы бы помогли поднять вещи. — Да у меня один чемодан с собой только и сумка, — лыбится Джексон и стискивает Джинёна так, что у того рёбра хрустят. — Остальное попозже привезу, — и говорит тише: — Привет, Джинён. Джинён хлопает его по спине раз-другой, улыбается, вокруг глаз появляются эти его морщинки, похожие на лучики солнца, и в груди у Джексона сразу теплеет, а глаза позорно щиплет. Он и не думал, что успел настолько по нему соскучиться. — Покажешь ему всё, ладно? У меня дела. Джебом хватает прислонённый к стене скейт (ещё больше убитый, чем помнит Джексон) и, толком не обув свои кеды, протискивается между занявшим почти весь проход Джинёном и косяком двери, цепляется о мешающий ему чемодан и раздражённо отпинывает его с дороги. Ни в чём не виноватый чемодан с грохотом опрокидывается, бьёт больно под коленку, и Джексон снова тянет — «Аааауч». Избегающий на него смотреть Джебом суетливо поднимает прикинувшийся неваляшкой чемодан, буркает «Извини» и скрывается за ведущей на пожарную лестницу дверью. Доносится его стремительно удаляющийся грозный топот. Джексон глядит на захлопнувшуюся дверь и трёт ушибленную ногу, держась одной рукой за локоть скептично нахмурившегося Джинёна. — Брехун. — Говорит тот. — Нет у него никаких дел, опять будет непонятно где слоняться. Джексон поправляет лямку спортивной сумки на плече, проходя вслед за Джинёном внутрь квартиры, и с облегчением думает, что, в общем-то, всё не так уж и плохо получилось. Их встреча могла пройти и хуже. Гораздо хуже.

***

В общежитии (их теперь общем общежитии!) почти ничего не изменилось за прошедшие месяцы. Диван и телевизор в гостиной, один санузел с душевой кабиной (у неё не до конца задвигается дверца, и вода вечно заливает пол), три жилых комнаты, балкон с самым шикарным видом, который Джексон только видел в Сеуле. Количество распиханных по углам коробок с подарками от фанатов, правда, увеличилось, да любимый светильник Ноён-хёна перекочевал к дивану в гостиной. — Джебом-хён продул в камень-ножницы-бумага, поэтому ему пришлось переехать. Чтобы вам с Марком было где разместиться, — поясняет Джинён, открывая настежь дверь бывшей комнаты Джебома. Там пусто, даже стерильно. Не осталось ни плакатов на стенах, ни школьных учебников на полках. Кровать, и та пропала! Вместо неё на полу разложены два голых матраса. — Это временно, скорее всего к осени придётся переехать ещё раз. Так что особо не обживайтесь. — И как вам теперь вместе с Джебомом живётся? — Спрашивает Джексон, пристраивая свои пожитки у стены. — Он уже заставил тебя всю одежду по цветам разложить? — Я пока живу один, — Джинён с довольным видом прислоняется плечом к косяку. — А Джебом-хён устроился в комнате менеджера. Воображение тут же рисует тесную комнату с одним узким окном, в которую и раньше не помещалось ничего, кроме кровати и втиснутого чудом в угол комода. — Как они вдвоём туда влезли? — Джексон округляет глаза. — Там же и так было не развернуться! — Ноён-хён сейчас с нами не живёт, — нехотя признаётся Джинён и трёт мочку покрасневшего уха. — Работы не так много, да и мы взрослые уже: в школу нас возить не нужно. Джебом-хён, как лидер, следит теперь сам за расписанием и… — А?! — Успевший расстегнуть сумку Джексон от удивления роняет только что вытащенную стопку трусов, и они застилают ровным слоем пол у ног Джинёна, но никто не обращает на это внимания. — Джебом — лидер? — Так больше некому... — Растерянно. — Он же старший. — Вообще-то, — Джексон присаживается и сгребает трусы в кучу, — Марк старший. Не Джебом. — «Хён», — поправляет его скрестивший на груди руки Джинён и подтаскивает ступнёй отлетевшие к самой двери красные боксеры. — Джебом-хён — лучший, и тебе… Он замолкает на половине фразы, и Джексон косится на него, закидывая свои вещи в шкаф, как попало. Кажется, что Джинён никак не может решиться сказать что-то, что, возможно, испортит Джексону настроение. (Не то чтобы Джексон не догадывался, что может услышать). — Я не имел в виду ничего плохого. — Повторяет Джексон набившие уже оскомину за почти два года слова. Пусть корейский он и подучил, но неловких моментов почему-то меньше не становится: ему так и приходится разжевывать всем подряд, что на самом деле не хотел никого обидеть. — Просто удивился. Только и всего. Джебом… — «Джебом-хён». — Джебом-хён, — гримасничает Джексон и слишком резко задвигает створку шкафа, и та с грохотом бухается об ограничитель. — Ауч. — Полегче, не то всё тут развалится, — Джинён поджимает губы (точно как Ноён-хён!) и вроде разворачивается к выходу, но так и не переступает порог. Передумывает в последний момент и плюхается на ближайший матрас. — Со всем полегче. Понимаешь? Джексон со вздохом садится напротив. Он, если честно, малодушно надеялся, этого самого разговора сегодня не будет (особенно после того, как доброжелательно Джинён его встретил). Лучше бы его не случилось вообще, конечно, но если он обязательно должен произойти, то Джексон бы предпочёл перенести его хоть на недельку вперёд. Тогда Марк уже вернётся со своих американских каникул, и Джинён, глядишь, смягчится и перестанет сердиться. Хотя, если за почти восемь месяцев он так и не остыл в своём праведном гневе, то и обнимашки от Марка вряд ли тут помогут. В целом, Джексону всегда нравилась эта его особенная злопамятность, с нею было легче выстоять против частенько перегибающего палку Джебома и других хёнов, что, бывает, задирают новичков. Но теперь, когда жертвою джинёновой злопамятности может стать он сам, делается даже как-то не по себе. Джинён молчит, только остервенело вытягивает из протёртого до сеточки носка нитку. Выглядит одновременно драматично и угрожающе. — Ты на меня злишься? — Джексон решает не ходить вокруг да около, а спросить сразу в лоб. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать» как любит поговаривать его бабуля. — За то, что стукнул дверцей? (Будь у Джексона привычка закатывать глаза — обязательно бы закатил). — Ты понял, за что. — За то, что без причины перестал отвечать на мои звонки и вышел из всех чатов? — Джинён делает вид, что крепко задумался, а после пожимает плечами. — Вроде злился, а тебя увидел — перестал. Магия какая-то. — Это всё из-за моей натуральной каризмы, — Джексон широко улыбается, не сходя места демонстрируя своё доставшееся от деда со стороны мамы обаяние, — убивает наповал. Джинён прыскает: — Что это ещё за «Натуральная каризма»? И лучше не «Убивает», а «Сражает». Джексон не обижается нисколько. Времена, когда он безмолвно (честно безмолвно!) бесился, что все к нему цепляются, остались позади. Теперь он с благодарностью принимает любые подсказки. Старается лучше, учится усерднее. И больше не прогуливает. Совсем. После того, как Хёну (их славного, самого лучшего из всех Хёну!) мягко, но настойчиво просят освободить место, у Джексона в один миг всё внутри переворачивается. Он и теперь помнит, как они вместе пакуют его небольшой чемодан, Хёну тогда выглядит опустошённым и растерянным, но не плачет. Джексон тоже не плачет, его мысли в тот момент далеко, на детской площадке, где Джебом говорит, мол, ему, Джексону, нужно работать больше, чем любому другому. Тогда ему было (чуть-чуть) обидно и (немного) неприятно, но когда ночью Джексон закрывает за Хёну дверь общежития, становится понятно, что Джебом абсолютно прав. И если ничего не изменить, то за ним, Джексоном, тоже кто-нибудь однажды вот так закроет дверь. — А Джебом злится? Вопрос глупый, но Джексон почему-то всё равно его задаёт. Раньше, чем успевает подумать, что ответ скорее всего ему не понравится. Наверное, это всё его непомерное любопытство в очередной раз бежит впереди здравого смысла. Или, может, он настолько оптимист, что верит: Джинён ответит ему «Нет». — Представления не имею, что у вас случилось, мы никогда об этом не говорили. С хёном вообще тяжело говорить, если ему не хочется. — Вздыхает Джинён и одним движением поднимается на ноги, осматривает голые стены со следами скотча, на который Джебом безжалостно клеил плакаты с Эми Уайнхаус и свои полароиды. — Так что не знаю я ответ на твой вопрос. Джексон ему не верит.

***

Джебом возвращается часа через четыре. Только что выключивший воду в душевой кабине Джексон слышит шуршание колёсиков скейта в прихожей, хлопок входной двери и после — отзвук чужой тяжёлой поступи. В Джебоме это всегда удивляло — его способность летать в танце и шагать так, словно вот-вот провалится до самого ядра Земли или пустит корни. По спине проходит неприятный холодок, и Джексона всего непроизвольно передёргивает. Он долго вытирается полотенцем и ещё дольше сушит волосы, скорее бессознательно, чем специально оттягивая момент, когда придётся выйти и столкнуться с Джебомом лицом к лицу. Но Джебома нет ни в гостиной, ни на кухне, дверь его комнаты, как и обычно, наглухо заперта, а когда Джинён зовёт его на ужин, он так и не приходит. Его остывшую порцию риса с яйцом из доставки Джинён заботливо запаковывает обратно и прячет на полку полупустого холодильника. Раньше, когда с ними жил менеджер, в холодильнике вечно не было места, а теперь некому следить за тем, что они едят и едят ли вообще. Попервой они пытаются готовить по очереди, но в итоге всё заканчивается порезанными пальцами, переваренным рисом и заказами готовой еды из всех ближайших кафешек, которые, в общем-то, тоже не всегда приносят добро их желудкам. Это ему рассказывает (или скорее жалуется) Джинён, пока с непонятным Джексону удовольствием моет посуду и контейнеры. Они болтают на кухне о расписании, графике уборки и другой бытовой ерунде до тех пор, пока Джинён не начинает зевать, и Джексон (глядя на него тоже зевающий) с опозданием спохватывается, что вообще-то хотел полюбоваться сегодня закатом с их (их!) балкона. Он помнит ещё, насколько хороши здесь вечером виды. К его досаде за занавешенными окнами почти стемнело, но он всё равно решает выйти подышать перед тем, как лечь спать. Джебом оказывается там, стоит, опершись локтями о перила. В сумерках его профиль выглядит смазаннее и оттого мягче, но Джексон всё равно замечает насколько у него теперь острые скулы и линия челюсти. Джебом весь какой-то непривычно угловатый, жёсткий и будто растянутый по вертикали. За прошедшие месяцы он точно стал немного выше, с завистью подмечает Джексон, но раза в полтора тоньше. Джексон замирает беспомощно, так и не шагнув на балкон, его правая ступня в тапке зависает в воздухе, а пальцы до боли вцепляются в косяк. Глупо надеяться, что Джебом его не заметит. Ещё глупее — начать пятиться обратно, но именно это Джексон и делает, когда Джебом к нему оборачивается с немым вопросом во взгляде. — Лучше-попозже-зайду, — буркает Джексон нечленораздельно и, как назло, роняет тапок. Уйти без скатившегося к самому краю балкона тапка будет верхом идиотизма, а тянуться за ним — апогеем неловкости. И непонятно, что из этого хуже. — Это общий балкон, — Джебом подталкивает тапок к Джексону ближе, а сам отходит дальше, уступая место. — Но можно и график посещения составить. Если тебе вдруг надо. Джексону не надо, ему и на балкон уже вроде тоже не очень-то нужно, но он всё равно по инерции шагает вперёд и встаёт с Джебомом рядом, стараясь не задевать его плечом. «Не задевать» именно сейчас кажется очень важным и чем-то необходимым. Не столько Джексону, сколько, чувствует он, Джебому, в миг подобравшемуся и напрягшемуся. Молчание между ними давит. Джексон по природе своей не умеет молчать с кем-то, ему некомфортно, он ощущает себя сразу будто оглохшим. Даже шуршание распустившейся на днях в парке вишни и гул проезжающих мимо автомобилей не спасает ситуацию, хочется обязательно заполнить пространство болтовней. — Поздравляю, — немного хрипло говорит Джебом после долгой паузы. Он смотрит вдаль, а не на Джексона, и его голос уносит куда-то вперёд пахнущим рекой ветром, делая это «Поздравляю» нереальным, произнесённым словно не Джебомом вовсе, а кем-то невидимым, втиснувшимся между ними. — Я рад, что у тебя получилось. Он улыбается, по-прежнему не глядит на Джексона, но точно улыбается: видимым уголком губ, голосом. Даже тело его, до этого натянутое, расслабляется немного. — Спасибо, — выдыхает Джексон с облегчением и решает немедленно, на этом самом месте закрепить результат, пока Джебом снова не закрылся. И его несёт. Джексон рассказывает про то, как им с Марком объявили, что они будут участниками новой группы, как он собирал вещи, и его кепки не помещались в чемодан, как, задремав, пропустил свою остановку и тащился пешком до жилого комплекса целый квартал… — Мне нравилось, когда ты не мог разговаривать так много, — обрывает его Джебом, как-то слишком уж тяжело вздохнув. Он всё ещё улыбается. Довольный собой Джексон смеётся. — Ты хвалишь мой корейский? Брови Джебома скептически изгибаются, и Джексон по этой мине догадывается, что вот-вот услышит какую-то гадость. — Я говорю, что у тебя язык без костей. Ты много треплешься. — А ты — наоборот. Слишком мало. — Пауза. — Стой, а у тебя что, язык с костями?.. Джебом сначала выглядит удивлённым до крайности — точно купился! — а потом, когда до него доходит, что Джексон это на самом деле не всерьёз, фырчит и тихонько смеётся, спрятав кривую улыбку за ладонью. Джексон слышит что-то вроде «О, Господи, Джексон» и тоже начинает хихикать. На улице холодает так же быстро, как и темнеет, у одетого в майку Джебома по рукам ползут мурашки, и он то и дело растирает предплечья и зябко ёжится, но всё равно не уходит, продолжая смотреть за тем, как один за другим загораются фонари в парке внизу. Джексон тоже не возвращается в квартиру, но вместо фонарей, разглядывает украдкой Джебома, гадая, кто отъел у него пухлые щёки и пару-тройку лет. У Джебома виднеются несколько застрявших между прядями волос розовых лепестков, и Джексон, не долго думая, тянется, чтобы стряхнуть их. Джебом шарахается от его руки, как диковатые кошки бывает избегают прикосновение незнакомца, и хлопает перепуганными глазами. Становится страшно неловко, Джексон прячет руки в карманы домашних штанов и мямлит «У тебя на голове вишня». Джебом рассеянно треплет себя по волосам и молча разворачивается к выходу. Джексон практически наяву слышит, как он вновь закрывается от него: хлопок двери, металлический скрежет прокручиваемого в замочной скважине ключа. Два оборота, не меньше. — Эй, Джебом… — окликает он его быстрее, чем успевает придумать, что ему сказать, и хватает за холодную ладонь. Но придумывать ничего не приходится, потому что: — Мы не друзья, Джексон. И: — Так что будь добр, зови меня как положено: «Хён». Всё это Джебом произносит с каким-то лихорадочным блеском в глазах, потом он осторожно освобождает свою ладонь и подчёркнуто вежливо ставит точку в этом разговоре: — Не забудь закрыть балкон, когда соберёшься уходить. Спокойной ночи.