Love.

I don't know I don't know if I'm drunk I don't know if I'm drunk on you I don't know if it is because of the atmosphere What the hell are you doing to me? You put me to the test It's hard to find the answers Just let me know JAY B — In To You

Джексон просыпается медленно и очень лениво. Долго балансирует на грани между сном и реальностью, сопротивляется до последнего, цепляется за разлетающиеся клочками сиреневого тумана нежные образы, но его всё-таки выдёргивает из сна грохот спускаемой воды в туалете. Новый день встречает вполне дружелюбно: заботливо зашторенными окнами и далёким запахом кофе, который Ноён-хён варит себе в самой настоящей турке, когда выпадает выходной. Спокойствием. Точно. Сегодня у них выходной, на часах половина третьего, и поэтому Джексон чувствует себя так странно, непривычно. Он выспался впервые за чёрт знает сколько времени, у него ничего не болит, а тело и голова лёгкие. В таком состоянии можно выиграть все олимпиады мира и дебютировать в трёх группах одновременно. Джексон сладко потягивается и не менее сладко зевает, шкрябает колючие щеки, подбородок, и переворачивает себя на другой бок. В захламлённой комнате он один, вместо Марка на матрасе рядом — ком одеяла и закрытый ноутбук с наушниками поверх крышки. Велик соблазн сделать пробуждение ещё чуть более томным и блаженным, но Марк так тихо ходит (не ходит, а просто парит над полом), что, вздумай он вернуться, Джексон наверняка его не услышит и грандиозно оконфузится. Быстро чекнув новости, которые проспал (Намджун, наконец, выпустит в середине месяца свой микстейп, а Куб скоро дебютирует новую гёрлз бэнд), Джексон выуживает условно свежее полотенце из кучи белья и бодро идёт в душ. В квартире необычно тихо: только из гостиной доносится приглушенный бубнёж телевизора. Должно быть Джебом опять оккупировал диван, никто у них больше не включает телек днём. Смотреть он его не смотрит: читает под звуки программ новостей и развлекательных шоу, пишет что-то в свои бесконечные тетрадки или дремлет, запрокинув голову. У них с Ёндже в комнате слишком тесно и нечем дышать, вот Джебом и тусуется постоянно в гостиной. Ручка двери в ванную легко поддаётся, Джексон бездумно тянет её на себя, его тут же окутывает влажный жаркий воздух и оглушает шум воды. Джебом стоит в душевой кабине спиной, уткнувшись лбом в сложенные крест-накрест предплечья, ему на макушку льётся вода, клочки белой пены ползут по его широким плечам и ниже к пояснице и голым ягодицам. Джексон застывает на месте, пялится переступающему с ноги на ногу Джебому между лопаток, а в голове всплывает абсолютно неуместное сейчас воспоминание. Джексон выдыхает «Фак» и бьёт кулаком пару раз в дверной косяк, привлекая чужое внимание. Джебом бросает безразличный взгляд через плечо, подставляется под лейку то одним боком, то другим и медленно закручивает визжащие вентили. Зажмуривается и убирает с лица мокрые волосы, часто-часто моргает. Должно быть ему мыло попало в глаза. — Ты чего? Я почти закончил, — бубнит он, высунувшись из-за дверцы кабины. На предусмотрительно постеленное им на пол полотенце капает. — Если тебе срочно, могу подвинуться. — Неужели так сложно закрывать за собой дверь? — пыхтит Джексон, стараясь смотреть Джебому исключительно в глаза. — Миллион раз же просил! Вообще, он и так знает, почему дверь в ванную всегда остаётся открытой (и вовсе и не из-за общей тяги к эксгибиционизму, как Джексон думал поначалу). Хоть у них теперь и два санузла в квартире, мыться одновременно в обоих всё равно нереально: напора воды не хватает. А когда вас семеро (не считая двух менеджеров), и всем вам нужно куда-то в одно и то же время, то купаться по двое становится нормой. Для всех, кроме Джексона. Банные процедуры — это его священная корова, и если по будням, скрепя сердце, он может пустить кого-нибудь к себе умыться, то в выходные — нет. Ни за что. Никогда. — Да чего стесняться?.. — Джебом пожимает плечами, снова включает ненадолго воду, наскоро ополаскивается и абсолютно бесстыдно шагает на пол. Джексон, глядя в сторону, подаёт ему висящее рядом полотенце и терпеливо ждёт, пока он, оставляя за собою мокрые следы, утопает к себе по коридору. Тяжёлый воздух в ванной пахнет Джебомом, его хвойным шампунем и ментоловым гелем для бритья, и эти запахи не перебить ничем. Они влажно липнут к коже, проникают в лёгкие и дальше в кровь. Кровь кипит, Джексон злится сам на себя, растирает кожу до красна жесткой мочалкой, намеренно делая больно, наказывая, но всё равно чувствует себя на взводе, в грудной клетке и в паху печёт, и стиснув зубы, приходится всё-таки подставить макушку под ледяную воду. Вода остужает тело и моментально вымывает из головы всё лишнее, за произошедшую одностороннюю стычку становится стыдно. Не первый раз он вот так нарывается на кого-то и точно не последний, разве повод это портить друг другу настроение? Тем более в выходной. На кухню Джексон выбирается уже в благостном расположении духа и с намерением остаток дня причинять исключительно добро. Только сначала поест и сразу начнёт причинять. Открыв холодильник, приходится признать, что с завтраком и добром придётся повременить: внутри, кроме полупустого контейнера кимчи от мамы Джинёна и кетчупа с истекшим сроком годности ещё месяцев десять назад, ничего и нет. Уже не такой раздетый, но всё ещё не совсем одетый Джебом хрустит сухой лапшой за обеденным столом и честно признаётся, когда Джексон заинтересовано выглядывает из-за дверцы: — Это была последняя пачка. Прости, стоило сварить нормально и поделить пополам. Джексон захлопывает холодильник. Внутри одиноко звякает та самая стеклянная бутылка с кетчупом. — Надо заказать что-нибудь на всех. — А больше никого нет, — Джебом загибает уголок страницы какой-то новой книги, прежде чем её закрыть. — Джинён уехал встречаться с сёстрами, Ёндже на вокале, а Марк с мелкими поехали в кино. — Странно, что я не проснулся, когда они все уходили, — Джексон зевает во весь рот и набирает в стакан воды. Отпивает. В кармане домашних шорт вибрирует телефон из-за приходящих один за другим сообщений. — Повезло, — Джебом морщится. Он не выглядит ни выспавшимся, ни отдохнувшим. — Словно стадо слонов, честное слово… Джексон хмыкает и достаёт никак не замолкающий телефон. Да что там происходит? Бэмбэм опять встретил ДжиДрэгона в лифте? Но нет, все оповещения из давно мёртвого чата, Джексон с искренним любопытством мотает ленту сообщений на самый верх, медленно продирается через все эти вежливые «Надеюсь, твоё утро такое же солнечное, как и твоя улыбка» и «Не будешь ли ты так любезен, мой друг» и в конце, когда доходит до сути дела, радостно спрашивает у снова уткнувшегося в свою книгу Джебома: — Ты к итальянской кухне как относишься?

***

Со знаменитым в особых кругах Тони Хонгом Джексон знакомится зимой во время съёмок во втором сезоне Руммейтс и, конечно же, сразу становится ему если не другом, то хорошим знакомым. После окончания работы тот грозится накормить Джексона самой правильной итальянской пиццей во всём Сеуле, которую умеют готовить только в его ресторанах, но не вовремя встрявший в разговор младший менеджер напоминает, что, во-первых, у Джексона плотное расписание, а, во-вторых, — диета, в которую пицца (даже самая правильная) никак не вписывается. Тони, знающий о диетах всё, тогда сочувствующе кивает и отпускает Джексона голодать во благо музыки домой, но берёт с него обещание, что он подвинет свою диету и обязательно приедет на открытие его нового ресторанчика весной. Не сразу обнаруженный в пёстром и шумном Итэвоне маленький ресторан итальянской кухни делит стену с ночным клубом. Если верить тому, что Джексон прочёл о нём в путеводителе по району для туристов, «Квин» — самый первый гей-бар в Сеуле, лет двадцать назад построенный вопреки всем скандалам. Клуб этот ещё закрыт, а вот перед дверьми ресторана — очередь из гостей. Джебом оценивающе глядит на разодетую смеющуюся толпу и удерживает рвущегося вперёд Джексона за рукав. — Мы не сядем там и до утра. — Хён обещал держать для нас столик, — говорит Джексон и оборачивается. Джебом выглядит потерянным и не проявляющим совершенно никакого энтузиазма. — Слушай, если не хочешь, можем не идти. Поедим где-нибудь в другом месте. — Хочу, — Джебом глубоко вдыхает и выдыхает медленно носом, стаскивает черный капюшон толстовки с макушки. — Что там у меня с волосами? — Как всегда идеально, — Джексон осторожно поправляет ему чёлку и невесомо касается вечно путающихся между собой длинных серёжек в ушах. — Не то что у меня. Только кепка и спасает. — Не будешь в следующий раз беспечно дрыхнуть у стилистов в кресле, — Джебом тоже осматривает бегло Джексона и снимает с его плеча какую-то нитку. — Идём?

***

Их и правда ждут: быстро пропускают вперёд без очереди и отводят в глубину небольшого зала к столику с табличкой «Резерв». Джебом по пути вертит головой, разглядывая простенький интерьер, копирующий итальянскую таверну, и чуть не сбивает с ног официантку с двумя бокалами красного вина на подносе. Его щёки вспыхивают под цвет напитка и, закончив отвешивать не менее смущённой девушке неловкие поклоны, он спешно усаживается в кресло с высокой спинкой и прячется за меню. Джексон со своего места высматривает блестящую лысину Тони, но её нигде не видно, и он просто скидывает в чат сообщение, что они добрались. В ресторане людно, играет музыка, то тут, то там в уютном полумраке полыхают вспышки фотокамер, умопомрачительно пахнет специями и свежим хлебом. Джексон голодными глазами шарит по страницам небольшого меню, хочется буквально всё, но он по-прежнему на диете, и тренер убьёт его, если весы опять покажут плюс два килограмма, а не минус. — Что будешь заказывать? — Джебом выглядывает из-за кожаной обложки. Его скулы всё ещё слишком румяные, но взгляд — спокойный. — Я бы попробовал всего понемногу. — Мистер ван байт, — хихикает Джексон и тут же ойкает, потому что Джебом пинает его под столом. — Может возьмём порцию ротини с сыром на двоих, пиццу и что-нибудь выпить? Вино? Джебом отрицательно мотает головой: — Никакого алкоголя, мы не дома. Лучше просто сок. — Лучше просто сок… — бубнит Джексон, ища нужную строчку, потом удовлетворённо кивает и решительно жмёт на кнопку вызова персонала. Заказ приносят быстро, Джексон даже не успевает заскучать с молчаливо уткнувшимся в свой телефон Джебомом. Когда перед ними ставят огромную красную тарелку с пастой, тот с неподдельным удивлением разглядывает её содержимое и озадаченно мямлит: — Это же обычные макароны… — Ну да, — Джексон пожимает плечами и тянется за приборами, — ротини — это вид пасты. Паста на вкус совсем такая же, как в Италии (он как-то был на спортивных сборах в Турине и успел попробовать там всё, что можно и нельзя), тёплый расплавившийся сыр бесконечно тянется за вилкой, и голодный Джексон едва не урчит от удовольствия, быстро подчищая свою половину тарелки. Джебом напротив ест странно, не так, как всегда: то есть не запихивает в два захода за свои безразмерные щеки всё, что видит, а аккуратно накалывает на вилку одну за другой пропитанные соусом макаронины (ротини!) и зачем-то перекладывает все попавшие на его половину тушёные томаты на противоположный край. Джексон решает, что он, должно быть, стесняется есть в своей привычной манере в месте, полном иностранцев и журналистов с камерами. Джебом вдруг кивает на кучку отвергнутых им помидор с остатками пасты, откладывает вилку и тихо говорит: — Я больше не буду. — Не понравилось? И чем перед тобой провинились помидоры? Джексон хмуро двигает к себе тарелку ближе, намереваясь доесть всё, чтобы Тони вдруг не решил, что было невкусно. — Понравилось, — Джебом неопределённо ведёт плечами и сдирает с тёплой ещё пиццы кругляш салями. — Просто не очень голодный. — Только не скажи это своё холодное «Понравилось» Тони, не то он смертельно обидится, — Джексон страшно округляет глаза и начинает жевать интенсивнее. — А вот, кстати, и он. Дошедший до них, наконец, Тони весь взмыленный и заметно подуставший, но это не мешает ему заобнимать Джексона, отвесить немного ошарашенному такой активностью Джебому миллион комплиментов и наделать с десяток совместных фотографий. Джексон на них выглядит опухшим, а Джебом — сонным, но самого Тони волнует это мало, он жмёт им благодарно руки, желает хорошего вечера и уносится куда-то дальше, пообещав скинуть фотки позже. Продолжающий сидеть в кресле с ровной спиной Джебом провожает его нетерпеливым взглядом, а потом с надеждой в голосе спрашивает: — Домой? По пути обратно их такси встаёт в длиннющую пробку, Джебом сначала ворчит, что надо было ехать на метро, а потом в один момент просто вырубается, откинувшись затылком на сидение. Только что загрузивший в свой инстаграм их совместное фото Джексон смеётся, когда на весь салон раздаётся храп, и двигается ближе, чтобы уложить голову Джебома на своё плечо. Иначе они так и будут ехать под аккомпанемент утробного рычания, проверено годом совместных перемещений по городу в одной машине. На резком повороте Джексон придерживает Джебома и утыкается носом в его волосы. Они всё ещё немного пахнут хвойным шампунем и туалетной водой с горькими нотами каких-то трав. И год, и три года назад Джебом пах точно так же, все его подушки так пахли и одежда. Джексон вдыхает этот запах и думает, что, наверное, нет в мире больше ни одного человека, настолько же постоянного в своём выборе. Джебом хмурится и ворочается, ему неудобно из-за давящего ремня безопасности на грудь, но он всё равно продолжает спать. Даже когда Джексон под неодобрительные взгляды водителя отстёгивает его и прижимает к себе крепче, не просыпается. Не скрываясь, Джексон разглядывает его в отражении тёмного стекла: Джебом из зазеркалья такой спокойный и расслабленный, абсолютно беззащитный сейчас без всех своих колючек и совсем непохожий на себя обычного, демонстрирующего крутость и безмерную самоуверенность, которые одновременно заставляют им восхищаться и бесят в минуты собственной слабости. Когда машина сворачивает на их улицу, Джексон трёт осторожно середину чужой чуть дрожащей ладони и бодается легко виском в висок, он морально готовится будить Джебома вечность, но тот открывает глаза сразу же, будто и не дрых на самом деле. Он вертит головой, пытаясь сориентироваться, и просит водителя высадить их перед комбини в двух домах от общежития, а там уже последовательно сгружает в корзинку пачки любимого рамёна, упаковку яиц и плавленый сыр ломтиками. Набор, с которым даже самой правильной итальянской кухне бесполезно конкурировать. Перед дверью квартиры Джебом долго возится, постоянно ошибаясь в комбинации цифр кодового замка. Джексон, чьи руки заняты пакетами, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, а потом приваливается к его спине и тихо шепчет: — Сначала 0328, а потом 0106. Не наоборот. Замок приглашающе пищит, Джебом придерживает для Джексона дверь и ступает вслед за ним в тёмную прихожую. Вместе они вслепую ищут выключатель, под ноги то и дело подворачиваются беспечно брошенные чьи-то кроссовки, Джебом, судя по звуку и последующей за ним ругани, бьётся о край опять не закрытой кем-то дверцы переполненного обувного шкафа и, потеряв равновесие, мягко придавливает Джексона к стене. В этот же момент находится выключатель, загорается свет. Они стоят лицом друг к другу на расстоянии вдоха, Джексон видит, как у Джебома напротив зрачки сначала резко сужаются, а потом медленно расползаются словно два чернильных пятна, делая цвет его глаз ещё темнее. Ладонь Джебома лежит у него на груди, ладонь Джексона — всё ещё на выключателе, и, когда Джебом, наконец, моргает, Джексон рефлекторно тут же гасит светильник. Кажется, они стоят так в темноте очень долго, делят пахнущий хвоей воздух на двоих, в голове вспыхивает мысль, что там, в прошлой жизни, они бы уже точно целовались. В ушах шумит, и Джексон не сразу слышит, что его просят включить свет обратно. На грудь перестаёт давить, шуршат брошенные у порога пакеты, бухая пятками по полу, так и не дождавшийся света Джебом уходит на кухню. На грудь перестаёт давить, но дышать не становится легче.