Love.

I start forgetting about you like a habit You and me that's already old news Def. — Lost

Заперев дверь ванной, Джебом настраивает воду так, чтобы она с грохотом била в стенку душевой кабины, а сам осторожно опускается на пол рядом и тихонько стонет в предплечье. Спина сегодня опять болит. Болит так, что он не может высидеть в студии и часа. Нужные таблетки, как назло, остаются в другой сумке, и вместо того, чтобы наконец свести музыкальные дорожки, приходится срочно вызывать такси и ехать обратно домой. Впервые боль в пояснице появляется осенью. Поначалу легко игнорируемая, она усиливается день ото дня, отзываясь на общую измотанность, пока не достигает своего апогея к весне, жестко укладывая Джебома на лопатки прямо накануне их первого концерта. Он и теперь помнит, как в голове тогда вспыхивает ослепительно-белая вспышка, озарившая всё его сознание целиком, как перехватывает дыхание, как из глаз льются крупные слёзы. Помнит, как тело будто рассыпается на мелкие кусочки, а он ничего не может с этим сделать. Может только лежать неподвижно на паркете и скулить, парализованный болью, стыдом и ужасом одновременно. Таблетки начинают действовать минут через пятнадцать, дышать становится легче, и в голове немного проясняется. Джебом кое-как раздевается, встаёт под лейку душа и долго стоит так, уткнувшись лбом в запотевшую стенку. Горячая вода смывает усталость и напряжение с ноющих мышц, становится почти хорошо. Пока Джебом лениво растирается мочалкой, кто-то пару раз пытается прорваться в ванную: сквозь шум воды доносится сначала щёлканье ручки, а потом и нетерпеливый стук в дверь. Приходится срочно закругляться. У порога лежит одинокое чёрное полотенце. Это Сынхун-хён — их младший менеджер — так обычно занимает очередь в душ. Самого менеджера не видно нигде рядом, но из-за его двери доносится деловитый бубнёж и наполненные драматизмом звуки. Должно быть он опять смотрит свои жуткие криминальные документалки на ночь. Проходя мимо, Джебом коротко тарабанит пальцами по косяку: привычный и понятный им всем сигнал, что ванная свободна. На кухне Марк учит Ёндже готовить адский рамён имени себя, в четыре руки они открывают пакетики специй и мешают булькающую в кастрюльке лапшу, а под ногами у них крутится клянчающая сосиски Коко. Натурально картина пасторального жанра. Перекинувшись с ними парой слов, завёрнутый в полотенце Джебом вытаскивает из холодильника бутылку с водой и, гонимый неясным чувством неловкости, насколько способен быстро ретируется в сторону своей комнаты. Там непонятно для кого включен верхний свет, и тихонько шуршат лопасти вентилятора. Джебом пробирается к шкафу сквозь раскиданные чужие вещи подобно ледоколу и, стараясь не делать резких движений, меняет влажное полотенце на широкие шорты и белую майку. Плотнее задёргивает шторы, сдвигает ступнёй к стене брошенный ещё месяц назад раскрытый чемодан и сгребает к нему в одну кучу плюшевые игрушки, которые бежали сюда вместе с Джексоном от вражеской армии муравьёв. Крайне душещипательная история, которую обязательно нужно будет всем рассказать при первом же удобном случае. Сам Джексон дрыхнет прямо поверх покрывала, его вновь обесцвеченные волосы дрожат из-за гонимого вентилятором воздуха, напоминая отцветший одуванчик. Джебом отворачивает вентилятор немного в сторону, а сам, не рискнув наклоняться, садится на пол рядом с кроватью. Джексон продолжает мерно сопеть и пускать слюни на наволочку. Обычно он спит так, что наутро приходится двигать кровать на место, но после двух концертов подряд даже у него, вечного энерджайзера, не осталось сил беспокойно ворочаться. — Эй, Сыни, — тормошит он его легонько, — ты опять уснул на моей кровати. Джексон просыпается не сразу: сначала хмурится и недовольно мычит, пытаясь зарыться веснушчатым носом в подушку глубже, и только после того, как Джебом мягко гладит его по затылку, нехотя приоткрывает один глаз. — Ты же собирался в студию, — он трёт ладонями заспанное лицо и глядит на стоящий у кровати будильник, — так быстро вернулся? — Планы изменились, — уклончиво отвечает Джебом и медленно поднимается на ноги. Боли больше нет, и вряд ли она вернётся так скоро, но воспоминание об ощущении застрявшей между позвонками огненной спицы ещё свежо. — Лезь к себе, ладно? Взгляд Джексона становится внимательно-напряжённым, он просвечивает с ног до головы, будто рентгеном, и фокусируется сперва в районе джебомовой многострадальной поясницы, и только потом на лице. На Джебома все так смотрят последние несколько месяцев, словно он — готовая в любой момент рвануть бомба. И это то, к чему невозможно привыкнуть. Это он должен за всеми приглядывать, быть примером и опорой, а не наоборот. — Болит? — хрипит Джексон и садится, спустив босые ступни с кровати. — Где твой корсет? Джебом многозначительно оглядывает свою измятую постель: — Думаю, похоронен где-то под твоей задницей. Смутившись, Джексон шарит рукой по кровати, пока не выуживает откуда-то из складок сбившегося покрывала ортопедический корсет, вертит его, пытаясь определить изнанку, и после жестом просит подойти ближе. Джебом делает шаг вперёд и сам задирает край майки наверх, чтобы было удобнее обернуть ему корсет вокруг торса и затянуть хорошенько фиксаторы. Тепло ладоней Джексона ощущается даже сквозь плотную ткань, но больше не волнует так, как раньше. — Не туго? — В самый раз. Джебом поправляет майку и, бухнувшись о верхний ярус макушкой, с грацией каракатицы влезает на кровать, вытягивается на ней во весь рост и с облегчением выдыхает. Лежать всё-таки хорошо. Вся постель насквозь пропахла каким-то новым парфюмом Джексона: терпко и чуть сладковато. На вкус Джебома — слишком навязчиво, он бы такое не смог носить, но Джексону с его яркой индивидуальностью подобное идёт. Ему вообще идёт всё, что с приставкой «Слишком». — Опять всё в твоих слюнях, — ворчит Джебом и переворачивает подушку мокрым пятном вниз, — обязательно было валяться у меня? — Тебя всё равно не было, вот я и решил опробовать твой Северный Полюс, — Джексон подставляется под вентилятор то одной щекой, то другой и так искренне блаженно жмурится, что Джебом не может удержаться от смешка. Пожалуй, битва за вентилятор грозит стать такой же эпохальной, как и битва за куриные крылышки. — Продует, — говорит он и, скользнув рукой Джексону по спине, укладывает его макушку себе на грудь. Ладонь остаётся лежать на белобрысом затылке, Джебом проводит пару раз большим пальцем Джексону за ухом и прислушивается к себе. Ему нравится то, что он чувствует: спокойствие, благодарность, безопасность. Тоска и грусть никуда не делись, они всё ещё с ним, дремлют, свернувшись клубком у самого сердца, но больше не грызут, не делают больно день за днём. И с этим, понимает он, можно двигаться вперёд, можно разбирать кирпичик за кирпичиком выстроенные им защитные стены. Джексон возится, устраиваясь настолько удобно, насколько только можно устроиться вдвоём на односпальной кровати, и затихает. Слышно, как постепенно замедляется его сердцебиение и выравнивается дыхание, напряжённые мышцы плеч понемногу расслабляются. Он тяжёлый, и от него пышет, как от солнца. — Можно задать тебе вопрос? — Смотря что ты хочешь спросить, — говорит медленно Джебом и зевает, — если опять про наши дни рождения… — Нет, — перебивает его Джексон. Он забавно гундосит, и из-за этого голос звучит на десять тонов обиженнее. — Я уже понял, что это бесполезно. Это кое-что личное. — Может, если это что-то личное, то и не стоит спрашивать вовсе? Личное на то и личное, что не предназначено для кого-то ещё. Джексон хмурится. — Ну, возможно, не настолько мой вопрос и о личном… — произносит он спустя паузу, растягивая слова. — А расскажи, как ты пишешь песни? Джебом даже теряется, он и себе-то не может вразумительно ответить на этот вопрос, не то что объяснить кому-то ещё. Весь его процесс работы над музыкой сейчас скорее стихиен, чем систематичен. Иногда слова просто рвутся наружу, они будто выпрыгивают из самого сердца и оставляют отпечатки на страницах всё быстрее заканчивающихся теперь дневников. Джебом не верит в существование вдохновения, только в упорный труд, но не может придумать вот так сходу другого внятного объяснения. — Пишу, пока что-нибудь не получится, — брякает он очевидную глупость. — А вообще, нашёл у кого спросить… — Твои песни берут в альбомы, — Джексон пытается пожать плечами. — И они хорошие. — Твою песню тоже взяли в альбом. И она тоже хорошая. — Она просто весёлая. И всё. — Почему ты говоришь так, будто это что-то плохое? Такие песни тоже нужны. — Нужны… Джексон насупливается и так трагично вздыхает, что Джебому становится стыдно за собственные бестолковость и косноязычие. — Я пишу о том, что чувствую. Фокусируюсь на какой-то поглотившей сознание эмоции, формулирую свои ощущения, дроблю на отдельные фразы… Так чувства проще прожить, они перестают быть чем-то пугающим и непонятным. И, как результат, на свет появляется новая песня. Часто не появляется, конечно… Но, в целом, как-то так, — неловко заканчивает Джебом и замечает, что Джексон абсолютно точно смеётся. Не в открытую, но глаза его выдают с головой. — Эй! Почему ты смеёшься надо мной?! — Знаешь, иногда кажется, что ты и Джинён говорите на каком-то своём корейском. Я ничего не понял, если честно. Слишком сложно. — Вот же… — Выдыхает Джебом раздосадованно и трёт кончик носа. — Проще говоря: пиши, о чём знаешь. Так точно не соврёшь. — То есть, ты всегда пишешь, опираясь на свой опыт? Джебом угукает и, поймав на себе заинтересованный взгляд Джексона, сразу же жалеет о своём поспешном честном ответе. Не закончится теперь этот их разговор так легко и быстро, ещё долго будут слышны его отголоски в незатрагивающих напрямую тему их беседах. — Лезь уже наверх, — Джебом хлопает Джексона по плечу, — у меня рука затекла, да и горячий ты… — О да, я такой, — хихикает Джексон и многозначительно поигрывает бровями, — вери хот гай. Он садится, ловко избежав столкновения с перекладиной верхней кровати, сладко зевает и разминает тоже наверняка затёкшую из-за неудобной позы шею. Сонный, с тёмной щетиной на щеках и подбородке. Вери хот гай. — Точно не болит? — Спрашивает Джексон и щекотно проводит рукой там, где бугрится под майкой Джебома корсет. — Принести тебе что-нибудь? Воду? — Всё нормально, — Джебом кивает на заваленную всем подряд тумбочку, на ней — бутылка с водой и блистер с таблетками, — только, будь другом, выключи свет. — А если не выключу — то не друг я тебе больше? — Цепляется тут же Джексон к словам и дует губы. — Вот так, значит? — Друг, конечно. — Но всё равно «Хён»? — Джексон, — стонет Джебом и швыряет в него своим свёрнутым грязным носком, — прекращай! Тот визжит, увернувшись от снаряда, и спрыгивает с постели. Стягивает футболку и бросаёт её куда-то в угол, долго копается в своём распотрошённом чемодане, ища среди клубка спутанных кабелей нужный, потом резко тушит свет. В темноте ничего не разглядеть, слышно только гудение работающего вентилятора, буханье пяток по полу и натужный скрип, когда Джексон взбирается по хлипким перекладинам на верхний ярус. Вся кровать ходит ходуном и страдальчески стонет, что-то обрушивается вниз. Джебом шарит по полу вслепую, пока не подбирает свалившуюся мягкую игрушку. Вроде это один из тонны подаренных фанатами Сквиртлов, Джебом крутит игрушку в руках и подкладывает себе под бок. — Эй, хён, — доносится сверху, — а твоя новая песня… Ещё до того, как Джексон заканчивает фразу, Джебом уже знает, о чём тот сейчас его спросит. Знает и снова проклинает себя за все необдуманные ответы сегодня. Ноён-хён всегда говорит, что между головой и ртом у него нет фильтра, и это однажды его погубит. — …«Prove it», она обо мне? Джебом паникует, в мозгу что-то коротит, и пока он лихорадочно придумывает, что сказать, кто-то вместо него его ртом говорит: — Мир не вертится только вокруг тебя, Джексон. Повисает долгая мучительная пауза. В животе разрастается черная туча, в которой непонятно чего больше — стыда или злости. Джебом не хотел, чтобы его голос прозвучал так грубо, не хотел вообще говорить что-то подобное, но теперь ничего уже не вернёшь. — Ты сказал, что пишешь песни, опираясь на свой опыт, и я подумал… Подумал. — Иногда песня — это просто песня, — мямлит Джебом и утыкается пылающим лицом в подушку. Просто песня.