Love.

Lately I’ve been going through it all I got haters hoping that I fall And you’re the only one that I can call I wish I could spend all my time with you I wish I could spend the day on the line with you I’m always working instead It’s gettin to my head When all that ever mattered was you Jackson Wang — UNLESS I'M WITH YOU

Когда Джексон решает, что пора действовать, то, конечно, понимает, что легко не будет. Он заранее готовится бороться, готовится так, как готовился раньше к соревнованиям: день за днём, шаг за шагом, бой за боем. Кабинет за кабинетом, разговор за разговором, звонок за звонком, подпись за подписью. Джексон подобно скоростному поезду не глядит по сторонам и движется только вперёд. Ему совсем не страшно, потому что знает: даже если перед ним встанет гора, он пробьёт её. И устремится к своей цели. Его мотает по всему миру: Шанхай, Пекин, Гонконг, Гуанчжоу, Лос-Анджелес, Сеул, ещё раз Шанхай. Джексон ищет нужных ему людей, подбирает их, словно пазлы, ощупывает выемки и выступы, прилаживает друг к другу, надеясь собрать идеальную картинку. Пусть большая часть бумажной работы и ложится на по-прежнему полные сил плечи отца, за три недели мытарств Джексон всё равно взрослеет на три года. И когда его самолёт наконец приземляется в аэропорту Гимпо, он чувствует, что теперь — другой. Уже не тот мальчишка, что улетал отсюда меньше месяца назад, а мужчина. Биг босс. Лидер его команды. Команды, с которой он будет творить историю.

***

Джексон хлещет себя по небритым щекам, широко зевает и вдавливает в пол педаль газа, когда красный сигнал светофора сменяется на зелёный. Недавно купленная машина мягко и бесшумно трогается с места, за тонированным стеклом неторопливо плывёт вечерний Сеул. Город сияет разноцветными огнями, манит световыми билбордами, обещает дать так много. Но Джексона теперь не проведёшь, не обманешь яркой обёрткой, он уже не ребёнок и знает, что взамен этот город забирает гораздо больше. Старых друзей, семью, здоровье. Время. Машина проезжает всего ничего и опять встаёт, застряв в плотном трафике. Джексон тарабанит пальцами нетерпеливо и цыкает. Он не спит уже часов сорок, и, возможно, действительно стоило оставить машину на парковке у Бойтоя, но, если честно, сложно отказать себе в удовольствии сесть за руль. Не для того Джексон получал водительские права здесь, в Корее, чтобы так и продолжать ездить на такси. Пристроенный на приборной панели телефон вибрирует, экран его вспыхивает на пару секунд, показывая уведомление из группового чата, и снова гаснет. Джексон бросает быстрый взгляд на дорогу (там всё глухо) и снимает телефон с подставки. В чате сотни пропущенных сообщений: дурацкие мемы, скриншоты из твиттера, ссылки на статьи, фотка чьего-то бессовестно брошенного посреди ванной оранжевого полотенца. Джексон слишком занят последние пару суток, чтобы успевать ещё и за чатом, и теперь, стоя в нисколько не двигающейся очереди на поворот, проматывает ленту с самого верха до низа. Кто-то опять оставляет грязные контейнеры из доставки в гостиной, у Марка из холодильника в очередной раз пропадает курица (Джебом сразу же присылает «ЭТО НЕ Я» и в качестве алиби — симпатичное селфи из какого-то ночного клуба), Коко сгрызает очередные туфли Джинёна («Сам виноват» пишет ему в ответ на гневное сообщение Ёндже), одна из кошек Джебома сбегает из его комнаты и посреди кухни беспощадно расправляется с рулоном бумажных полотенец (Джексон готов поспорить на тысячу, что это был Кунта), Бэмбэм, который на прошлой неделе начал переезд в свою квартиру, спрашивает, у кого остались пустые коробки. Джексон набирает одной рукой сообщение, что распакует парочку так и не открытых им после переезда в их новую общагу коробок «спешл фо ю», быстро пролистывает ленту сообщений обратно до фотки Джебома (исключительно симпатичное селфи!) и после откладывает телефон на пассажирское сидение. На дороге впереди вроде намечается какое-то движение. В квартире тихо, верхний свет в прихожей приглушен, у порога валяется изуродованная туфля. Джексон аккуратно переступает через неё и нарочно шумно закрывает за собой дверь. Ждёт немного, но никто так и не выходит на звук. Только Коко, цокая по ламинату коготками, выворачивает из-за угла, когда Джексон уже стаскивает кроссовки и пристраивает их на пустое место на одной из полок в обувном шкафу. (Подумать только — в шкафу есть пустое место!). Коко глядит тоскливо на это обувное царство, и Джексон, проследив этот её взгляд, демонстративно плотно прикрывает дверцы. — И не мечтай, одной туфли с тебя достаточно на сегодня. И, если честно, я ещё не простил тебе Боба, — он качает головой, подбирая свою сумку. — Бедняга Боб. Я безутешен. Коко только надменно фыркает и горделиво уходит в сторону гостиной, где бубнит телевизор. Должно быть пошла жаловаться Марку, это он теперь обычно проводит время на диване, сменив Джебома на посту. Самого же Джебома сейчас днём с огнём не сыщешь: он то в студии с непонятно откуда взявшимися друзьями, то с этими же друзьями тусуется в клубе, то уезжает к родителям, то просто пропадает где-то, возвращаясь только ночью. После переезда в квартиру, где для каждого нашёлся свой угол, Джексон первое время всё равно кучу времени проводит у Джебома; валяется часами поперёк его идеально заправленной кровати, гладит кошек и смотрит, как Джебом читает в кресле или что-нибудь пишет, не очень удобно устроив тетрадь на колене. Они дурачатся, иногда вместе выпивают, часто засыпают рядом, но всегда просыпаются порознь: Джексон — на кровати в окружении кошек, Джебом — в гостиной на диване. Так проходит их зима, а весной Джексон резко взрослеет, и ему больше некогда спать. Проходя мимо чужой комнаты, он по старой привычке стучит костяшками по двери, хотя и так знает, что за ней нет никого: Джебом этой ночью в клубе, тёмное зернистое фото в чате тому доказательство. Но ручка вдруг щёлкает, и дверь немного приоткрывается — ровно настолько, чтобы можно было рассмотреть визитёра и при этом не выпустить хвостатых на свободу. Из темноты раздаётся знакомое покашливание. — Привет, — почему-то шепчет Джексон, — я думал, ты в клубе. Протиснувшись в коридор, Джебом ловко закрывает за собой дверь. Он в той же футболке, что и на том фото из чата, в ушах у него те же вычурные серьги, голова только не прикрыта чёрной панамой да над верхней губой уже пробилась щетина. Выглядит он донельзя сонным, немного помятым, но очень уютным и тёплым. Домашним. Джексон ловит себя на мысли, что страшно соскучился. — Это было вчера, — Джебом зевает во всю свою пасть и трёт кулаком глаз, — Так и не спал после самолёта? Два дня уже прошло. Джексон угукает и обнимает его так крепко, словно они не виделись вечность, тычется носом вздрогнувшему Джебому сначала в висок, а потом в изгиб шеи. Прикрывает глаза и вдыхает, ищет привычные запахи хвои и трав, ищет спокойствия. Но пахнет иначе, чем-то сладким, девичьим. Незнакомый парфюм обжигает носоглотку и наполняет лёгкие, внутри от него всё жжётся. Джебом осторожно выворачивается из объятия и отступает назад, неловко поправляет футболку. Футболка вчерашняя, вчерашние серьги, двухдневная щетина. Над ключицей — оставленное кем-то бесстыжим красно-фиолетовое пятно. — Какого хрена?.. — Джексон дёргает ворот футболки ниже и давит пальцем прямо на пятно, трёт его немного, словно надеясь, что оно исчезнет. Ему Джебом никогда такого не позволял. Джебом молча отшатывается от него и скрещивает руки на груди, смотрит прямо. В его взгляде ни стыда, ни вины. — Ты что, с кем-то встречаешься? Серьёзно? Короткий кивок без промедления и следом: — Серьёзно. В воздухе между ними повисает напряжение, какое бывает перед летней грозой. На руках и затылке волоски встают дыбом, на спине выступает испарина, кровь горячо ударяет в голову. — Как давно? Джебом немного морщится, как делает всегда, стоит задать ему неудобный вопрос, на который придётся ответить. Он же такой честный, никогда не врёт. Это то, что в нём одновременно удивляет, восхищает и бесит неимоверно: спрашивая его о чём-то, можно быть уверенным, что Джебом не станет увиливать, но нужно быть готовым услышать не то, что хочешь. Джексон, на самом деле, никогда не готов. — Не думаю, что в данный момент это имеет какое-то значение. Что это вообще имеет какое-то значение теперь, — произносит медленно Джебом этим своим сухим тоном, которым обычно разруливает проблемы, и на полшага отступает назад. Его ладонь ложится на ручку двери. — Обсудим утром, ладно? Ты устал. Джексон решает, что ослышался. Джебом не врёт: просто отмахивается от него, как от назойливой мухи. — Не имеет значения? — Джексон повышает голос, но не слышит себя. Он не слышит ничего, кроме шума крови в ушах. — Ты хоть подумал, что будет, если об этом узнают? Из-за твоего эгоистичного решения у нас всех будут проблемы! Джебом меняется в лице, его подбородок поднимается выше, линия челюсти становится жёстче, на шее чётче обозначаются вены. Он долго молчит, будто никак не может решиться, Джексон видит, как у него подрагивают плотно сжатые губы. — Из-за твоего эгоистичного решения у нас будут проблемы, Джексон, — выговаривает наконец Джебом тихо. — Из-за твоего. Джексон бьёт быстрее, чем успевает подумать, его кулак словно в замедленной съёмке сталкивается с челюстью не успевшего среагировать Джебома, в тишине квартиры раздаётся влажный хруст и удивлённый вскрик. Джебом влетает спиной в свою дверь и хватается за лицо. Джексон глядит на него и чувствует, как пальцы пульсируют болью, как внутри грудной клетки холодом расползается ужас. Перед глазами всё плывёт и двоится. Джексон бросается к сползшему на пол Джебому, но его резко дёргает назад. Мир вокруг вдруг обретает звуки. Мир вокруг оказывается очень шумным. — Сдурел?! Уйти от него! — Рычит непонятно откуда появившийся Ноён-хён, он встряхивает Джексона за ворот толстовки, как щенка, и просит кого-то: — Уведи его. Уведи ради всего святого! Джексона дёргает ещё раз, поперёк груди ложатся сильные руки, пахнет морем, в уши ввинчивается перепуганный голос, повторяющий одно и то же — «Ты что натворил?». Если бы он сам знал, что натворил. Джексон рвётся из удерживающих его рук туда, где Ноён-хён что-то спрашивает у продолжающего сидеть на полу Джебома. Ему нужно всё исправить, нужно хоть что-то сделать. — Хён… Приняв руку Ноён-хёна, Джебом нетвёрдо поднимается на ноги, морщится, ощупывая челюсть, проводит языком во рту по зубам и досадливо цыкает. У него разбита губа и глаза преданного человека. — Не трогай меня, — глухо говорит он, глядя сквозь Джексона. — Никогда больше не трогай.

***

Джексона вталкивают в комнату и силой усаживают в кресло на колёсиках у рабочего стола. На столе — раскрытая на середине книга, стакан воды, включённая лампа. На фоне тихонько играет радио, какое-то ретро, но музыка не заглушает обеспокоенные голоса за стеной и хлопанье дверей. Джексон расфокусированным взглядом оглядывает чужую комнату и не может вспомнить чья она до тех пор, пока не обращает внимание на громоздкую книжную полку во всю стену. Её купили вскладчину Джинён с Джебомом ещё лет пять назад, и с того времени она так и ездит с ними из квартиры в квартиру. Раньше она занимала место в гостиной, но теперь почему-то стоит у Джинёна. По-прежнему с низу до верха забитая книгами. Только для них двоих. — Посмотри на меня, Сыни, — Джинён круто разворачивает кресло вместе с сидящим в нём Джексоном и нависает над ним, опершись ладонью о спинку. — Что у вас опять произошло? Джексон растирает лицо ладонями и поднимает на него взгляд. Смотреть на Джинёна невыносимо. — Ты знал, что Джебом с кем-то встречается? Брови Джинёна вздрагивают — единственное физическое проявление невыносимой стихии, бурлящей у него внутри. — Ты поэтому его ударил? — Так знал? — Какое это имеет сейчас значение? Джексон откидывается на стуле и смеётся над таким глупым собой. Это же Джинён, естественно, он в курсе. Нет ничего, чего бы он не знал. От горького вкуса обиды сводит скулы. — Ну, конечно, от тебя у него никогда не было секретов. И как она? Хорошенькая? Стоит того, чтобы… — Мы столько лет дружим, что стоит мне посмотреть ему в глаза — и я всё знаю, — чуть подрагивающим из-за едва сдерживаемого раздражения голосом перебивает его Джинён. — Ещё знаю, что Джебом-хён был влюблён в тебя по уши, а тебе, всего навсего, — любопытно, и когда тебе стало не хватать на него времени, ты просто бросил его. Как последний мудак. А через год явился с видом, будто ничего не случилось. Ауч. Джексон замирает на месте, его щёки горят так, словно на них плеснуло кипятком. Слова Джинёна врезаются в него, как неуправляемый автомобиль. Потому что точно выражают суть произошедшего. Пак Джинён — источник неприятных очевидных истин. — И теперь спустя столько лет, когда он наконец переболел тобой, когда его раны зарубцевались настолько, чтобы можно было двигаться дальше, ты… — Джинён умолкает на половине фразы и вдруг долбит пару раз кулаком Джексона в плечо. Хоть и яростно, но совсем не больно. — Ответь честно, Джексон: за что ты его ударил? — Он назвал меня эгоистом, — неразборчиво бормочет Джексон, его мутит так сильно, что кажется, вот-вот вырвет, — сказал, что из-за Тим Ван у нас будут проблемы. — Меня тоже ударишь? — Что?.. — Я с ним согласен, ты — чёртов эгоист, — припечатывает его Джинён безжалостно и повторяет, — ударишь меня? Джексон только отрицательно мотает головой. — Так за что на самом деле ты его ударил? Воспоминание яркой вспышкой проносится перед ничего не видящими глазами. Осенний жаркий день, закончившийся ливнем, скрипучие качели на пустой детской площадке, лохматый и расстроенный из-за какой-то ерунды Джебом, отчитывает его, как дошколёнка, и хоть в его словах нет ни слова неправды, Джексону в тот момент всё равно обидно. А потом он говорит ему самую важную и необходимую вещь в мире. Я никуда не денусь, всегда здесь. Жду тебя. И Джексон ему верит. Потому что уже тогда знает — Джебом никогда не врёт. — Он обещал ждать меня. Джексон смыкает веки и прячет лицо в ладонях, сердце бешено колотится прямо в горле. Он вновь чувствует себя таким же бесконечно одиноким, каким был, впервые прилетев в Корею. Беспомощным и никому ненужным. Мимо комнаты проходят, гулко бухая пятками по полу, слышен озабоченный голос Ноён-хёна и едва угадываемый бубнёж Джебома, в прихожей что-то гремит, потом раздаётся пиликанье замка входной двери и хлопок. — Что я натворил, Джинён? — Пять лет назад ты разбил ему сердце, — Джинён обнимает его за плечи и крепко прижимает к себе, гладит по затылку, как перепуганного ребёнка, — а теперь вдобавок — ещё и лицо. — Дерьмо, — выдыхает Джексон ему куда-то в грудь после паузы. — И что мне делать? Ладони у Джинёна тёплые, а голова — всегда холодная. Джексон надеется, что вместе с ним они обязательно придумают, как ему всё исправить. — Ждать.