Love.

I told myself that I’ll be okay It does not matter every day to dry the tears All night only face yourself I’m on my own Just convince yourself I’m feeling good right now Jackson Wang — Okay

Поставленный на четыре часа утра будильник противно бубнит в самое ухо, и так уже толком не спавший Джексон моментально отключает звук и волевым усилием сдёргивает себя с нагретой постели, вслепую влезает в тапки, подхватывает пристроенный сверху собранного чемодана ноутбук. Уже стоя на пороге, он прислушивается к сопящему в темноте Югёму — разбудил или нет? Но уткнувшийся носом в подушку Югём продолжает дрыхнуть, только, почувствовав свободное место рядом, раскидывает свои длиннющие конечности по всему матрасу. Осторожно набросив ему на голые ноги одеяло, Джексон тихо выскальзывает из комнаты и прикрывает за собой дверь. Пусть спит, до рассвета ещё полно времени, а вот его ждёт работа. В снятом на Чеджу доме прохладно, одно из окон на втором этаже закрывается кое-как, и сидящему на ступеньках между этажами Джексону дует из него ровно в сгорбленную спину. Его ступни в плотных носках становятся ледяными быстрее, чем заканчиваются непрочитанные имейлы в корпоративной почте, но деться Джексону с лестницы некуда: все спальни в доме заняты, а в совмещённой с кухней гостиной спит Джебом. Даже тут, наверху, слышен его медвежий храп. Должно быть, опять уснул лёжа на спине. Перевернуть бы его на бок, осипнет же к утру, но… Не трогай меня. Никогда больше не трогай. В начале шестого, когда Джексон допечатывает последнее сообщение для Бойтоя, внезапно становится странно тихо. В первый момент он даже глупо трёт уши, будто это поможет вернуть звуки обратно, и только после скрипа дивана до него доходит, что это, всего навсего, Джебом перестал выводить свои рулады. Интересно, перевернулся на бок сам или проснулся? Слышен глухой кашель и снова скрип, потом топот, грохот двери туалета о косяк, шум спускаемой воды. Значит, проснулся. Джексон всё сидит на ступеньках, мёрзнет и ждёт зачем-то, пока Джебом перестанет слоняться по всему первому этажу и ляжет спать дальше: у него ещё есть немного времени до подъёма. Они с Ёндже вечером продули в боулинг, и по сценарию шоу им сегодня вставать раньше всех готовить завтрак, но половина шестого — рановато даже для ночующей по соседству съёмочной команды. Но Джебом так и не ложится больше. Вроде собирает сумки, как обычно бубня что-то себе под нос, гремит посудой на кухне и дверцами шкафчиков. Под аккомпанемент шарканья его тапок, Джексон отсматривает присланные художниками концепты ещё не подтверждённых проектов и соглашается на коммерческую съёмку для журнала в феврале. Придётся, конечно, расчистить для неё место в графике, но отказываться сейчас не в его интересах. Закончив с ответами на срочные письма, Джексон вместе с ноутбуком всё-таки спускается на кухню, где минут десять назад с щелчком отключился вскипятивший воду электрический чайник. На заставленной аппаратурой кухне уже никого нет, убавленный в ноль телевизор показывает утренние новости, едва уловимо пахнет кофе. Помнится, в одном из шкафов стояла банка с растворимым Нескафе, в любой другой ситуации Джексон не стал бы пить эту бурду, но приличный американо ему светит не раньше полудня. Он сонно размешивает в белой кружке кофе, морщась, когда ложка противно звякает по стенкам, и рассматривает сквозь прикрытую неплотно стеклянную дверь сидящего во внутреннем дворе Джебома. Глядя на его обтянутую чёрной футболкой спину, Джексону становится ещё холоднее — снаружи, дай боже, градусов десять. Джебом, кажется, копается в своём телефоне, тоже пьёт кофе из белой кружки и… Курит. Это уже не новость, ещё пару месяцев назад Джексон натыкается на него курящего вместе с персоналом за сценой одной из концертных площадок. С присущей ему искренностью он тогда даже не пытается спрятаться: чуть смущается, заметив Джексона, но сигарету из пальцев не выпускает, не делает вид, что она не его. Кофе слишком горячий и невыносимо гадкий, Джексон ставит почти полную кружку в раковину и решительно сдёргивает плед с дивана. Будь тут Джинён, он бы его попросил отнести плед. Но Джинён сладко спит наверху. Да и сколько уже можно прятаться за его спиной. Сколько можно уговаривать себя, что всё у них не так уж и плохо? Что всё у них нормально. Полгода назад всё в один момент переворачивается, но при этом удивительным образом ничего не меняется. Все вместе они так же ездят на съёмки, записывают песни, всемером спорят из-за ерунды и ходят выпить пиво в перерывах. По-прежнему все вместе, но всё чаще теперь возникают в разговорах неловкие паузы, всё чаще Джексон чувствует эти направленные на него тревожные взгляды, будто опять может он взорваться на пустом месте. Ударить. Молча собрать вещи и уехать. Уехать, возможно, насовсем, а не в квартиру на другом конце района под предлогом работы 24\7. Иногда, в минуты слабости, Джексон думает, что так было бы лучше для всех. Шаги по деревянному настилу гулко раздаются в предрассветной тишине, Джебом, конечно, слышит их, но даже не оборачивается проверить, кто идёт. Может ему это не важно, а может он и так знает, что это Джексон. По поступи, по звуку его дыхания, по запаху. Джексон отчаянно желает, чтобы Джебом знал. Набросив ему на плечи колючий плед, Джексон задерживает поверх свои ладони. Чуть дольше, чем это необходимо, чуть меньше, чем хотелось бы. От прикосновения Джебом ощутимо напрягается, но ничего не говорит, поправляет сползший край пледа и прикладывается губами к тлеющей сигарете. В том, как он курит, нет ни капли позёрства; не стремится он казаться крутым, не наслаждается моментом напоказ. Просто затягивается и выдыхает горько пахнущее облачко дыма. Накачивается нужным ему для выживания количеством никотина, не более того. — Бросал бы ты, — произносит Джексон и храбро садится рядом, — зубы испортишь. Джебом скашивает на него взгляд и фыркает: — Пока что зубы мне портишь только ты. Он прикрывает глаза, чуть заметно морщится и тут же быстро произносит: — Не знаю, зачем это сказал. Извини. Джексон кивает и пытается улыбнуться. Полгода назад он выбил ему зуб, и, в целом, Джебом теперь имеет полное право сказать ему всё, что душе угодно, и не просить за это прощения, но внутри всё равно всё съёживается от неясного чувства обиды. Пока он мучительно пытается всё починить, Джебом, кажется, неосознанно хочет доломать всё между ними до конца. Кончик сигареты ярко вспыхивает в утренних сумерках, когда Джебом затягивается ещё раз, прямо на деревянный настил сыплется пепел. Джексон растирает его пальцем, оставляя серую полосу, и думает, что вся его жизнь последние шесть месяцев такая же серая. Пусть и наполненная до краёв новым, но лишённая того, что делало её по-настоящему насыщенной красками раньше. — Никогда не пробовал, — говорит тихо Джексон и выдёргивает догоревшую практически до фильтра сигарету из чужих пальцев, быстро жадно затягивается. Горячий дым проходится наждачкой по горлу и раздирает лёгкие, на глаза тут же наворачиваются непроизвольные слёзы. — Холищит, ну и дрянь! — Придурок, — растерянно бормочет Джебом, отбирая сигарету и втискивая Джексону в руки свою кофейную кружку, — ты что творишь?.. Джексон кашляет, как проклятый, отхлёбывает остывший кофе и, скривившись, сипит: — Если бы я сам знал. Этот кофе тоже та ещё дрянь… Джебом низко смеётся и топит окурок в остатках кофе. Он смотрит на едва начавшую светлеть линию горизонта и плотнее заворачивается в плед, сонный и взъерошенный, неспокойный и какой-то дёрганный. Совсем не похожий на себя прошлого, или, может, наоборот, ставший наконец собой? Переставший стараться казаться кем-то ещё, придуманным другим на потеху. — Джексон, всё хотел тебе сказать, что… — Он неловко подтягивает колени к себе и упирается в них подбородком, — я всегда поддержу тебя. И, уверен, ребята тоже. То, что ты делаешь, — это очень круто, и надеюсь, что у тебя всё получится. В тот раз… — Джебом жуёт немного губу, подбирая слова, — я обидел тебя. Тебе, должно быть, и так было паршиво и страшно, а тут ещё и я наговорил гадостей. Не знаю, что на меня тогда нашло. Джексон думает, что вот-вот умрёт, стыд выжигает внутри него то, что не успел сжечь табачный дым, щёки горят, и холод улицы совсем больше не чувствуется. Это он, Джексон, должен просить прощения, это он виноват, никак не наоборот! Но Джебом снова его не дождался, снова ушёл далеко вперёд, не желая топтаться на одном месте. В этот момент Джексону кажется, что Джебом старше его не на три месяца, а на три десятилетия, не меньше. — Нечестно, — мямлит Джексон, сжав плотно кулаки. — Это я должен извиняться. Почему с тобой всегда всё так неправильно? Всё шиворот-навыворот. — Как? «Шиворот-навыворот»? — Джебом прыскает, — это Джинён тебя научил? Джексон угукает. За полгода Джинён много чему его научил: терпению, смирению. И куче дурацких слов, значение которых он часто представляет себе очень примерно. — А что, это что-то плохое? — Нет, только не говорит так никто почти. — Ну, ты был занят кое-кем другим, — Джексон с напускным весельем поигрывает бровями, — так что некому было учить меня более актуальной лексике. Хотя, думаю, мой словарь корейских бранных выражений и так уже вполне себе полный твоими стараниями. — Прекрати, не так уж и много я ругаюсь, — Джебом отклоняется назад, опершись на руки, и вытягивает ноги вперёд, — и насчёт этого… Мы расстались. Недавно. Такие вот новости. — Мне жаль, — врёт Джексон и щурится. Начавшее подниматься солнце заливает горы оранжевым светом, словно кто-то неосторожно пролил на них сверху стакан мандаринового сока. — Ты… Любил её? Джебом задумчиво мычит и забавно шевелит ступнями в незашнурованных кроссовках. — Не знаю. Мы столько лет с ней знакомы, что я думал, это просто приятная привычка, но когда решили расстаться — всё же было больно, — он тянет это своё полное досады «Аааайщ» и бухается спиной на настил. — Я в очередной раз всё испортил. Вглядываясь во всё ярче разгорающееся рассветное небо, Джексон подыскивает слова, которыми следовало бы Джебома утешить, но может только глупо и абсолютно неуместно улыбаться. — Следовало сказать тебе тогда сразу, — произносит Джебом, прикрывая глаза сгибом локтя. — Всем вам, а не только Ноён-хёну. Это было бы честно, — он тяжело вздыхает и, качнувшись, снова садится. Зевает во весь рот. — Ты, наверное, прав: всё со мной всегда неправильно. Поднявшись резво на ноги, Джебом начинает зябко растирать оставшиеся без тепла упавшего пледа плечи. Подсвеченные солнечным светом его торчащие во все стороны волосы сияют, но ярче солнца сияют его глаза и чуть смущённая улыбка. От того, какой он в этот момент красивый, у Джексона перехватывает дыхание. Иногда, чтобы влюбиться, не нужно почти ничего. Только время. (1) Джебом встаёт напротив, носки его кроссовок утыкаются в носки кроссовок Джексона. Протягивает раскрытую ладонь. — Друзья? Его ладонь ледяная и такая же мягкая, какой Джексон её помнит. Мгновение на несколько секунд застывает, будто капля меда на кончике ложки — тяжелая и золотистая. Взглянув на Джебома снизу вверх, Джексон кивает и медленно улыбается в ответ. — Друзья. Держа его за руку, он надеется, что в стоящей рассветной тишине не слышно, как рвётся в груди его сердце.