Love.

I think I love you Because of you I'm not shaking now It's filled with you I think I love you I'm back, you lean on my shoulder Give me this page Got7 — Page

— Не спишь ещё? — Спрашивает переминающийся с ноги на ногу Джексон, когда одетый в гостиничный халат Джебом открывает ему дверь своего номера, — можно к тебе? Бэмбэм с Югёмом опять устроили свою цветомузыку… Джебом открывает дверь шире, молча пропуская Джексона внутрь, и скрывается в полумраке номера. Шуршит там чем-то и вполголоса ругается, когда на пол падает что-то тяжелое. В номере немного пахнет сигаретным дымом и жутко холодно из-за работающего на полную кондиционера, и Джексон, войдя в спальню, сразу же начинает растирать голые руки. Натурально морозилка. И не скажешь, что за окном обычные для зимнего Бангкока +28. — Сейчас выключу, — бубнит Джебом, продолжая переворачивать вверх дном постель, — только пульт найду. — На кресле, — подсказывает ему Джексон, подбирая упавшие с края кровати книги, — рядом с твоими носками. Кондиционер обиженно пищит напоследок и замолкает, Джебом приоткрывает немного балконную дверь, впуская влажный тёплый воздух и шум с улицы, и залезает на широкую кровать. Вообще, кроватей в номере две, но Сынхун-хён, который обычно делит с Джебомом комнату в поездках, сегодня ночует в городе у кого-то из университетских друзей, и Джебом сдвинул их, убрав стоящую между ними тумбочку к противоположной стене. Живёт, как говорится, свою лучшую жизнь. — Почему отказался, когда я предлагал обменяться номерами? — Джебом убирает влажные ещё после душа волосы со лба и укладывает подушки под спину, как они, должно быть, и лежали раньше. Полы его халата распахиваются, демонстрируя чёрные шорты. Им уже лет сто, не меньше. Джексон помнит эти шорты ещё с предебютных времён, они подписаны с внутренней стороны, что, в общем-то, не мешало надевать их кому попало в суматохе. — Выглядишь уставшим, тебе бы выспаться нормально в тишине и покое, а не пить эту твою энергетическую дрянь вёдрами. — Я уставший не больше, чем ты, — Джексон широко зевает и обрушивается в широкое кресло у балконной двери. Всё тело гудит и будто вибрирует после прошедшего концерта, а завтра ещё один. — И должны же у тебя быть хоть какие-то привилегии. — Можешь остаться на ночь здесь, — Джебом вытаскивает откуда-то из-под себя ежедневник и зубами снимает колпачок с ручки. — Я закончу через… — Он задумчиво глядит на висящие на стене самые обычные круглые часы со стрелками, — десять минут. — Как раньше? — М? — Могу остаться как раньше? Теперь они живут чуть ли не на разных концах города (а иногда и в разных странах), и Джексон умирает от тоски по временам, когда он мог запросто прийти и лечь к Джебому под бок, молчать обо всём на свете, развлекать его кошек. Смотреть, как он улыбается, читая новую книгу. Год назад они вроде мирятся, но ничего из этого так и не возвращается, и Джексону теперь безумно жаль все упущенные им возможности и впустую потраченное время. — Вообще, я думал напроситься к Ёндже, а Югёма оставить ночевать у Бэмбэма, раз уж у них там всё равно дискотека. Но, если хочешь… — Джебом пожимает плечами и напоминает, — десять минут. Поставив таймер на телефоне (вот же зануда), в тусклом свете бра он пишет что-то быстро и, полностью поглощённый этим занятием, не замечает, как грызёт периодически конец ручки. Кьют. Интересно, что он там пишет с таким сосредоточенным лицом? Рассказывает кому-то несуществующему, как прошёл его день? (Дорогой дневник, сегодня я опять едва не упал с платформы на нашем концерте в Бангкоке). Или, может, сочиняет новую песню? Такую, от которой сердце покроется трещинами и будет ещё долго болеть. В болящем сердце, конечно, есть своя прелесть — об этом постоянно хочется писать. И весь прошлый год Джексон тоже пишет песни. Много песен. Их, наверное, ему теперь хватит на пару альбомов и останется ещё на микстейп. Песен хватит, но хватит ли смелости показать их миру? Останутся ли силы у него их петь? Возможно, он споёт их потом однажды, когда у написанных им строк не будет над ним уже столько власти, когда не будет каждая поставленная в конце предложения точка ощущаться пулей в сердце. Облизнув указательный палец, Джебом перелистывает страницу, ручка зависает над нею на миг, а после снова обрушивается беспощадно. Джексон бросает короткий взгляд на часы — ещё только четыре минуты прошли из десяти — и, чтобы не пялиться на Джебома, начинает разглядывать спальню. Такую же, в общем-то, как и у него самого, только без валяющихся везде аляпистых вещей Бэмбэма и банок витаминов, которые выписал Джексону не так давно врач. И букета цветов в вазе — комплимента от отеля — нет, потому что у Сынхун-хёна аллергия на всё, что красиво цветёт. Джебом кашляет и чуть сползает по подушкам ниже, ворот его халата расходится, оголяя светлую грудь. Джексон отвлекается от изучения обоев в тонкую полоску всего секунд на тридцать, не больше, и опять отворачивается. Ну что он там не видел? Выпирающие косточки кадыка и ключиц? Россыпь родинок на коже? Он их и с закрытыми глазами может перечислить все-все: две на левом веке, одна под глазом, одна рядом с ухом, ещё парочка над верхней губой, но их толком не видно, две, почти симметрично расположенных, под ключицами, яркая точка на шее, три — на спине между лопатками, ещё есть на коленке рядом с оставшимся от какой-то детской болячки шрамом и на внутренней стороне бедра, у локтя и на запястье… — Мне кажется, я люблю тебя, — хрипло произносит Джексон где-то на седьмой минуте их молчания и, наконец, выдыхает. Он и не замечает, что не дышал толком всё это время. Дышать оказывается хорошо, так же хорошо, как говорить то, что чувствуешь, не пропуская каждое слово, каждую мысль сквозь фильтр. Ручка прочерчивает длиннющую линию во всю страницу и снова нерешительно зависает в миллиметрах над ежедневником. Джебом не поднимает от него взгляд, пока выставленный на телефоне таймер не оповещает тонким писком, что время вышло. И только после этого откладывает выверенным аккуратным движением ручку и трёт устало глаза, молчит и молчит бесконечно, отодвигает ежедневник к краю постели и, помедлив, закрывает его. В тишине раздаётся хруст замятых страниц. — И что ты собираешься с этим делать? — А ты? — растерянно отвечает вопросом на вопрос Джексон. — А разве могу я что-то сделать? — Джебом подбирается к краю кровати напротив кресла и садится, поджав под себя ступни. — Это твои чувства. Джексон резко поднимается с кресла и делает шаг до кровати. Желудок ухает куда-то вниз, как бывает, когда самолёт отрывается от взлётной полосы, Джексону всегда в этот момент одновременно страшно и сладко от предвкушения. Не важно сколько у него было в жизни взлётов, каждый раз он испытывает страх перед падением и дрожит от возбуждения перед грядущим неизвестным. Когда он легко его целует, на самом деле боится, что тот вот-вот оттолкнёт или ударит, но оцепеневший под его руками Джебом всё медлит, продолжает сидеть на месте неподвижно с закрытыми глазами. Его короткие тёмные ресницы мелко подрагивают, а рот чуть приоткрыт, когда Джексон отстраняется. — Смотри на меня, — просит он и проводит ему большим пальцем по обветренным губам. — Смотри на меня, когда я рядом. Джебом медленно открывает глаза, и Джексон только теперь понимает, насколько они с ним близко. Ближе, чем за всю жизнь. Переставшие, наконец, бегать друг за другом по кругу, оказавшиеся вдруг в одной и той же точке. Наверное, никогда ещё они не были настолько вместе, как сейчас. — Я всегда смотрю только на тебя, — дрогнувшим голосом произносит Джебом и кладёт ему прохладную ладонь на затылок, притягивает к себе, пока не опрокидывается мягко спиной на постель. Неловко столкнувшись носами, они оба морщатся и хихикают глупо: кажется, потеряли сноровку. Джебом смущённо улыбается и, облизнувшись, подаётся вперёд, касается губами губ осторожно, словно вспоминая, как это вообще — целоваться с ним. Джексон уверен, что и сам уже разучился за столько лет, но оказывается, что всё он помнит. Помнит сухость его губ и влажность рта, помнит вкус его кожи, и как он вздыхает и весь покрывается мурашками, если чуть прикусить ему чувствительное место на шее. Ещё Джексон помнит, что Джебому всегда больше нравилось лежать на нём сверху, а не наоборот, и, когда он начинает под ним задыхаться, рывком меняет их местами и позволяет ему спрятать пылающее лицо у себя на плече. От Джебома пахнет хвоей, немного потом и чуть слышно — табачным дымом. — Ты на вкус, как сигареты, — говорит Джексон и гладит осторожно Джебома по волосам, пропускает влажные пряди сквозь пальцы. — Я думал, ты давно перешёл на электронки. — Мы же в Таиланде, здесь нельзя, — бормочет Джебом неразборчиво и неуклюже садится, халат его сбился на одно плечо, и, подхваченный слабо завязанным поясом, держится на честном слове. Джексон пялится на обнажённую чуть блестящую от пота грудь и ёрзает. — Может включим всё-таки кондиционер? Жарко же нереально. — Может ты снимешь халат? — Джексон тянет узел на поясе, но, сделав вид, что крепко задумался, вдруг затягивает его обратно. — Нет, стоп, станет только жарче. Джебом сперва вопросительно изгибает брови, смотря на него сверху вниз, а потом смеётся и долбит кулаком в плечо: — Придурок… Движением головы убрав чёлку с глаз, он приподнимается (Джексон с облегчением вздыхает) и действительно принимается стаскивать с себя халат. Но что-то идёт не так, завязанный теперь туже узел пояса не поддаётся так сразу, Джебом долго возится с ним, потом путается в спущенных рукавах и не с первой попытки выдёргивает ткань подола из-под коленки. Под конец этой его неравной битвы уже не понятно от чего он такой раскрасневшийся: от приложенных нечеловеческих усилий, злости или смущения. Джексон дёргает его на себя за предплечье, проводит ладонью по выпирающим позвонкам от затылка до самой поясницы, целует в доступный участок шеи и говорит Джебому прямо в красное ухо: — Обещай, что напишешь об этом песню. И у меня в ней будет самая крутая часть.