Love.

I showed you all of me, Who I am to you To the memories of you that's left I go back everyday I thought it would be everlasting But you are nowhere to be found Def. — Stopline You don’t gotta pack your bag so soon Won’t you stay another night All I really wanna do is hold you Say that you’ll be mine Jackson Wang — In my bed

Ливень застаёт его уже у самого дома Джексона. Неожиданно холодный и такой сильный, что Джебом вымокает под ним до нитки за те несколько минут, которые тратит на поиски свободного места на парковке. Вход в жилой комплекс открывается перед ним словно нехотя, Джебом взбегает вверх по ступенькам к лифту и, пока едет до 28 этажа, пытается отжать низ своей толстовки, но с неё всё равно успевает натечь на пол перед дверью квартиры. Джексон открывает ему с каким-то неуловимым раздражением, впрочем, быстро сменившимся удивлением. Весь его вид говорит о том, что он не ждал его увидеть. Или, может, ждал увидеть не его. Он в наполовину растёгнутой рубашке, в брюках, с укладкой и зажатым телефоном у уха. Создаётся впечатление, что он недавно откуда-то вернулся и так и не успел переодеться, снова застигнутый делами, которые у него даже сейчас, в пандемию, не заканчиваются, а, кажется, наоборот, только множатся. Он кому-то что-то втолковывает на этой его страшной смеси китайского и английского и не может устоять на месте: наматывает круги по прихожей и агрессивно размахивает свободной от трубки рукой. Снимающий мокрые кеды Джебом машинально прислуживается к его речи и угадывает только, что на том конце провода — Генри, старый друг и деловой партнёр по компании Джексона. Они виделись с ним всего один раз мельком за сценой, он приезжал к ним на концерт, ещё в то время, когда они могли выступать в Гонконге. Сейчас, когда все концерты отложены на неопределенный срок, это время кажется сном. Жестами показав, что ему нужно ещё десять минут, Джексон круто разворачивается на пятках и уходит вглубь квартиры, не умолкая при этом ни на секунду. Джебом выворачивается из тяжёлой от влаги толстовки и вешает её за капюшон на пустую напольную вешалку, вытаскивает гостевые тапки с полки и шаркает сперва в сторону ванной за полотенцем, чтобы просушить немного волосы, а потом — в захламлённую гардеробную. Найденные в шкафу старые спортивные штаны Джексона висят на нём мешком, но это лучше, чем прилипшие к заднице холодные джинсы. Джексон всё треплется с, вероятно, Генри, когда Джебом заглядывает в гостиную и вопросительно приподнимает брови. Он не хочет ему мешать заниматься делами и уже пятится назад, но тот, наконец, говорит «Бай-бай, бро», откладывает телефон на столик рядом с чёрным кожаным диваном и принимается с хрустом разминать шею и плечи. У него под глазами невероятной темноты синяки, с которыми не справляется уже даже косметика, и сильно выпирающие в растёгнутом вороте рубашки ключицы. Джебому ещё больше становится стыдно за свои пухлые щёки и отяжелевшее, одутловатое тело. За то, что мало работал и работает. — Прости, я почему-то решил, что ты приедешь завтра, — Джексон, надув щёки, шумно выдыхает и начинает дёрганно расстёгивать рубашку до конца. Показываются его впалый рельефный живот и чёрные буквы татуировки. — После этого карантина двухнедельного все дни слились в один, — он одним глотком осушает стоящий на столике стакан с виски и даже не морщится. — Дай мне переодеться и умыться, ладно? Если вдруг тебе надо покурить, пепельница — где обычно. — Я же бросил ещё весной, — Джебом плюхается на диван и вытягивает гудящие ноги. Спрашивать «Забыл?» не имеет смысла, обижаться — тем более. Это же Джексон, ему не до его дурных привычек. — Точно, бросил… — с озадаченным выражением лица Джексон шкрябает свой подбородок и после, словно опомнившись, коротко чмокает Джебома в висок. В нос ударяет запах алкоголя. — Я быстро, не скучай. Джебом скучает. Смертельно скучает всё время, что Джексон проводит в Китае. Сходит с ума от одиночества, запертый в своей квартире с кошками, и убеждает себя день за днём, что на самом деле не один. Превратившиеся в двигающиеся прямоугольники на экране друзья, кажется, заняты точно тем же, и это в какой момент даже успокаивает: все они в одной лодке и, пусть и находятся в разных местах без возможности встретиться лично, по-прежнему есть чему их объединять. Каждые проведённые взаперти новые сутки Джебом отчаянно ищет не опробованные ещё способы убить время от звонка до звонка и надеется не потерять себя настоящего до того, как нормальная, наполненная жизнью жизнь вернётся. Надеется, не потерять никого. Джексон и правда возвращается быстро. Сменив костюм на домашнее и смыв макияж, он сразу же будто становится на несколько лет младше, а цветные татуировки на предплечьях и огромный рисунок Базза Лайтера на футболке только усиливают эффект. Впечатление немного портят начатая бутылка виски и стакан, вытащенные им из оборудованного под бар шкафчика. В этом же шкафчике обычно стоит пепельница, купленная специально для Джебома сразу после того, как он чуть не прожёг здесь диван. Когда-то давно Ноён-хён говорит, что виски и сигареты — неотъемлемые атрибуты успешной взрослой жизни. Джебом запоминает красивую фразу сразу же, но понимает — гораздо позже. — Мне не надо, — Джебом качает головой и накрывает подставленный ему стакан ладонью, когда Джексон пытается плеснуть из тёмной пузатой бутылки, — я на байке. — Я думал, ты останешься на ночь. — Не сегодня. Помедитировав немного над пустым стаканом, Джексон всё-таки убирает и его и бутылку обратно в бар, щёлкает пультом от телевизора, который ни один из них никогда не смотрит, и обрушивается на диван, надёжно придавив своим затылком Джебому колени. Разбавленная приглушенным звуком работающего телевизора тишина давит на уши, ноги быстро затекают, и Джебом чувствует себя неловко от того, что ему неудобно. — Выглядишь уставшим, — хриплым голосом произносит Джексон, запрокинув голову. Он глядит внимательно снизу вверх и, прищурившись, спрашивает: — Плохо спал? Джебом действительно плохо спал сегодня. Впрочем, так же плохо, как и пять месяцев до этого. Каждую ночь теперь его постель становится полем боя, на котором он то и дело терпит сокрушительное поражение. Врач в клинике во время последнего визита говорит, что это депрессия, и выписывает кучу таблеток, которые то работают, то нет. Но это, конечно, забота не Джексона. Джебом осторожно заставляет его подняться со своих колен и честно отвечает: — Не хуже, чем обычно. — Ауч, — тянет Джексон, принимая вертикальное положение, и толкает Джебома шутливо в плечо локтем. Он дует губы вроде обиженно, но глаза у него смеются. — И что я натворил? — Ничего, — выдыхает Джебом, притягивает его к себе за шею и обнимает впервые за долгое время. Джексон знакомо горячий, а пахнет от него опять как-то по-новому, но по-прежнему очень вкусно. — Я соскучился. — Но не останешься? — Он тычется ему сухими губами рядом с ухом и убирает мешающие ещё влажные из-за дождя волосы. — Поедим рамёна, посмотрим Нетфликс… Джебом смеётся и чувствует кожей ответную улыбку. — Я не могу остаться, потому что некому вечером кормить кошек, — снова не врёт он. Его хвостатые действительно дома одни. И он не останется именно поэтому. — Так что обсудим дела, и я сразу же поеду. — Вся моя жизнь сейчас — какое-то бесконечное обсуждение дел, — ворчит Джексон, поднимаясь, и уходит к стоящему поодаль креслу. Кресло шикарное, огромное, Джебом помнит, что в нём и вдвоём очень комфортно. Но вряд ли им будет в нём удобно сегодня. — Ты ведь уже получил новую версию контракта? — Не желая ходить вокруг да около, озвучивает свой вопрос Джебом, стоит только Джексону перестать ёрзать. — Что думаешь? По лицу Джексона понятно, что он растерян и вроде немного смущён. Джебом решает, что он, должно быть, ещё и не читал его, если вообще видел. Первые черновые копии документов им отдали всего пару недель назад, а Джексон же всегда занят. Даже запертым в четырёх стенах отеля — всё равно занят. — Я… — Начинает он осторожно, но тут требовательно звонит его телефон, и Джексон, смутившись сильнее, говорит: — Прости, мне придётся ответить. — Да, конечно. Чтобы не слушать непонятную для него беседу ещё раз, Джебом выходит на балкон. Дождь уже кончился, оставив после себя только поблёскивающие лужи на асфальте и невозможную духоту. Подходящий к концу ещё один наполненный одиночеством день окрашен в тон низко висящих над городом тёмно-серых туч, они — тяжёлые и неповоротливые — ползут медленно куда-то на запад, то и дело цепляясь за крыши виднеющихся бизнес-центров, несут в себе тонны холодной воды куда-то ещё. Вид у Джексона с балкона такой себе: впереди — сплошные стеклянные высотки, внизу — исчерченная разметкой дорога и небольшой зелёный островок, носящий гордое название парка. Привыкший после переезда в пригород к буйной зелени Джебом чувствует себя здесь словно замурованным в бетоне, задыхающимся и нервничающим непонятно от чего. По старой привычке очень хочется покурить или хотя бы погрызть конфету, чтобы перебить кислый привкус тревоги во рту. От внезапного прикосновения к спине его всего подбрасывает на месте, перепуганное сердце больно ударяется о грудную клетку изнутри и продолжает проламывать себе путь наружу. Джебом с трудом справляется с постыдным желанием сползти бесформенной кучей на пол и морщится из-за собственной слабости. Неужели он настолько привык быть один, что лишь одно неожиданное касание способно вызвать у него приступ паники? — Напугал? Джексон горячо прижимается к нему со спины, бубнит ещё одно «Прости» в самое ухо и, чуть погодя, встаёт рядом. Между их лежащими поверх мокрых перил руками остаётся пара сантиметров. Он тоже смотрит сначала на светящиеся окна многоэтажек и на дорогу внизу, потом — на тёмное небо. В руке у него зажат стакан с янтарным виски внутри — единственное яркое пятно в поглотившей всё вокруг серости. — Почему мы обсуждаем наши контракты только вдвоём? — Потому что я хочу понять: будет ли смысл обсуждать их всем вместе. Джебом трёт зудящие из-за усталости глаза. Он вновь почти не врёт. Столкнувшись с большой проблемой, он просто пытается разобрать её на небольшие задачи и решать их одну за другой, уповая на то, что так они оставят от него хоть что-то живое. Не раздавят, навалившись на его плечи все скопом в один момент, а будут отхватывать хотя бы по одной части тела за раз. — То есть я — наше слабое место? Джебом поворачивается к Джексону и напарывается на его острый взгляд. — У нас нет слабых мест, — он судорожно сцепляет пальцы в замок, — и я буду говорить со всеми по очереди, а не только с тобой. — Я первый? Не первый. Но и не последний. — Какая разница? Джексон гоняет виски в стакане по кругу, отпивает и как-то тяжело вздыхает. — Знаешь, когда дело касается работы, с тобой невозможно общаться. Ты становишься невыносимым занудой. И упрямым до членовредительства. — Поэтому у нас с тобой никогда и не получится юнит, — Джебом хмыкает и слабо улыбается. — Ты точно такой же. Джексон тоже улыбается и согласно кивает. Видит Бог, они пытались. И огромная удача, что не разругались в пух и прах в итоге. Такие похожие, но чертовски разные. — Я не читал документы, — сознаётся, наконец, он после долгого молчания. — Совсем нет на это времени. — А собираешься ли ты их читать вообще? Джебом снова это делает: снова говорит первое пришедшее ему в голову, а потом жалеет, что не прикусил язык. Этой патовой ситуации только и не хватает, чтобы Джексон обиделся всерьёз. Но Джексон не обижается, он накрывает плотно сцепленные кисти рук Джебома ладонью и осторожно разгибает его побелевшие от напряжения пальцы один за другим, пока ему не удаётся взять его за руку. — Что ты будешь делать, если кто-то не захочет больше работать вместе? Джебом прикрывает веками отчаяние и хватается за протянутую ему тёплую ладонь сильнее. — Буду за нас бороться.

***

Оставленная на вешалке толстовка ожидаемо не успевает высохнуть, как и джинсы, брошенные небрежно в гардеробной, но Джебом всё равно натягивает их на себя, словно наказывая за непредусмотрительность. Стоящий в углу прихожей Джексон никак не комментирует этот его странный акт самобичевания, просто строчит кому-то сообщение в телефоне, ожидая, пока Джебом справится с мокрыми шнурками на кедах, чтобы обнять его на прощание. Он прижимает его к себе свободной от телефона рукой и убирает непослушную прядь ему за ухо. Они стоят лицом к лицу, но никогда еще не были так далеки друг от друга. Джексон, наверное, тоже улавливает что-то такое, потому что вроде подаётся к нему навстречу, чтобы поцеловать, но тут телефон опять звонит, и ему, конечно же, придётся ответить. — Я тебе позвоню, — Джебом делает шаг назад, подбирает рюкзак и уходит. Всегда осторожный на дороге Джебом выжимает столько, сколько позволяют ему знаки в городе, лавирует между ползущими еле-еле автомобилями и едва не вылетает на встречку. После съезда на освещённую фонарями дорогу до пригорода начинает противно моросить, но вместо того, чтобы сбросить скорость, Джебом разгоняет байк только сильнее. Дождь заливает визор шлема, весь мир вокруг превращается в яркие текущие пятна по стеклу, и Джебом едет практически на ощупь, не чувствует ни скорости, ни холода. Он вообще ничего не чувствует кроме отчаяния. Вся его таким трудом построенная реальность рушится у него на глазах, как карточный домик рассыпается от резкого порыва ветра. Пусть он и готовится к этому моменту весь год, но всё равно оказывается перед ним абсолютно безоружным. И днём и ночью его пожирает панический страх, и он даже не может толком понять чего именно боится: того, что все они пойдут каждый своей дорогой или того, что разными дорогами пойдут они с Джексоном. Единственное, он точно знает, что смертельно устал. Джебом говорит, что будет за них бороться, но на самом деле больше всего на свете ему сейчас хочется просто сдаться. На крутом повороте байк заносит, заднее колесо скользит до мокрому асфальту. Почти утонувшего в своем отчаянии Джебома выбрасывает на поверхность, он вцепляется в руль и прижимается всем корпусом сильнее, сжимает колени, сбавляет скорость постепенно, пытаясь выровнять мотоцикл, не дать ему себя сбросить. Уже встав у обочины и заглушив мотор, он долго не может убрать напряжённые руки с руля, никак не может отдышаться. Всё тело дрожит, и спину сводит болезненным спазмом, на плечи наваливаются слабость и чувство беспомощности, его будто вновь отбрасывает на четыре года назад, в ту пору, когда он из-за травмы сидит запертым в общежитии во время их первого мирового тура. Все тогда уезжают, а он остаётся один на один с нерешаемой проблемой. С проблемой, до которой, кажется, никому кроме него нет дела. По шлему тарабанят крупные капли дождя, звук нисколько не успокаивает, а только раздражает отсутствием ритма, нервы натягиваются до предела. Сорвав шлем с головы, Джебом бьёт пару раз кулаком по рулю байка и кричит в темноту.