Глупости

      Вообще-то Саша на такую хуйню не очень-то и падок был. Ну что поделаешь, нравилось ему просто обычно жить, ничего не вытворять, а для того, чтобы доказать свою любовь к Московскому (Если это конечно нужно было в исключительно редких случаях), он использовал могущество русского языка.       Уж как Саша в обычной жизни его и не называл: солнышко, лучик, златоглавый ты мой, золотце... Миша каждый раз багровел, хотя старательно пытался это скрывать на людях, а наедине с Романовым обычно трепал его по голове, улыбался лучезарно, как и подобает настоящему солнышку и обнимал крепко-крепко, не отпуская, ожидая всё также, с лучезарной улыбкой того самого "Пусти, пусти!" А вообще, в основном любовь доказывал как раз-таки Московский.       Самый пик его романтики приходился, конечно же, на XIX век, когда выросший Саша, ставший безумно красивым и буквально сошедший из произведения искусств вызывал восторг и каждый раз влюблял в себя. Но у всего, конечно же, были свои последствия. В XX веке тогда ещё Петроград, а позже Ленинград никак не мог понять — что же случилось с его Мишенькой? Почему он стал вдруг таким холодным и агрессивным? Может быть всё и работало по принципу: "Ничего не слышу, ничего не вижу, никому ничего не скажу", хотя последнее было вряд ли про Московского, но факт остаётся фактом — холёная, привыкшая к комплиментам, влюблённым взглядам и бесконечному роману в цветах душа Александра мигом оказалась разбитой вдребезги и осталась где-то на полу, в том самом злополучном подвале со стеной, со следами от выстрелов, и стулом, на котором когда-то сидел Московский, внимательно наблюдая за процессом. Рядом стоял Екатеринбург, который смотрел в одну точку стеклянным взглядом, старательно пытаясь не замечать того, что происходило прямо у него под носом.       Перезарядка. Выстрел. Перезарядка. И так много-много раз.       Господи, Александр вообще не любит об этом вспоминать, а уж тем более, когда кто-то начинает "шутить" на эту тему. В таких ситуациях всё всегда одинаково: спустя пару секунд после того, как в носу кололо, а глаза начинали постепенно краснеть, он, обычно, поворачивается к обидчику и говорит что-то в духе: "Не смешно, идиот". Хотя это не особо-то и помогало в силу того, что сказанные Александром слова не вызывали ни уважения, ни, тем более, авторитета, а только больше подначивали к продолжению идиотской шутки. А если следовало какое-то продолжение идиотской шутки, то следовало и продолжение речи Петербурга, а, значит, он будет без малейшего колебания проводить лекцию хоть час, хоть три, пока шутник сам не приползёт на коленях к ногам Саши, не начнёт в слезах умолять его успокоиться и не будет просить прощения так, как просят его перед священником в храме на исповеди какие-то серийные убийцы, отсидевшие, сколько положено и целиком и полностью раскаившиеся и жалеющие о своих поступках.       Ещё важным моментом оставалось и то, что в XX веке где-то в перерыве между революцией и началом Второй мировой войны Михаил всерьёз не то, что задумался над идеей коммунизма, а конкретно занялся перестроением Ленинграда. В целом, он сам прекрасно знал, понимал и видел своими глазами, какая за ним стоит культура, долгая история и кропотливый труд, и что же он сделал? Правильно. Хотел всё разрушить и переделать на свой лад. Александр понимал — Михаил мог легко от какой-нибудь вещи "зажечься", но чтобы настолько... Ему такое было впервые.       Сейчас, слава Богу, у них всё нормально, и, кажется, роман в цветах пошёл второй волной. Хотя это уже более серьёзные отношения, чем были XIX веке, но одно другому не мешает, правда ведь?