The Good Demon

курсед лениво зевает, отодвигая от себя бутылку вина. — правила простые, — начинает объяснять он, — это как орел или решка. ты говоришь, что выпадет, а я противоположное. кто выигрывает, тот задаёт другому вопрос. потом можем на действия сыграть, если совсем скучно будет. кивая, что понял, акума задумывается. о том, что он вообще тут забыл? вчера курсед его забрал у клиента, оставил на ночь рядом с собой под боком, а сегодня собирается развлекать какой-то тупой игрой. серьезно? сколько ему лет вообще? — «кстати, неплохой вопрос», — отмечает он про себя. — понятно, — говорит вслух, устремляя внимательный взгляд в экран компьютера. там открыт какой-то сайт, где две картинки всего. «больше» и «меньше». и действительно не задумывается, когда говорит: — меньше. — значит я ставлю больше, — ухмыляется курсед, отворачиваясь на секунду. наводит курсор, нажимает на мышку, пока акума надеется, что не сразу проиграет. облом. картинка, которая выпала показывала однозначно «больше». и курсед сразу же еще более довольный оборачивается, собираясь вопрос задавать. – сколько тебе лет? — девятнадцать, — хмыкает акума. он надеялся сам этот вопрос ему задать, но уверен, что еще успеет, — меньше. да ну блядство, второй раз уже проигрывает! — как твое имя? — зови просто акума, чего тебе не нравится? — сразу же морщится он, чуть отодвигаясь. такие вопросы ему не нравятся, лучше бы банальное что-нибудь про любимый цвет спросил. — тем и не нравится, что я не знаю твоего настоящего имени. я вот тебе сразу представился, а ты, — курсед делает обиженный вид, прикусывая нижнюю губу, чуть выпячивая ее. ну вот совсем обиженка будто. — я не люблю, когда меня по имени зовут, — бурчит акума, натыкаясь на вопросительный внимательный взгляд. и выдыхает, удерживаясь от того, чтобы цокнуть недовольно. — ладно. сережа. и даже не просит уже, чтобы звал по устоявшемуся уже псевдо. курсед и сам без слов просьбу понимает, уже не собираясь так напирать. не любит, так не любит. полюбит, но попозже. курсед смирится с этим. но его крайне умиляет то, как представился акума. не солидно и важно сергей, а просто сережа. просто сережа. — ставка? — больше. в этот раз удача на стороне чуть нахмуренного акумы. — я так и не понимаю до конца. у тебя вроде отец приличный, контров я тогда не видел. но почему этот тогда говорил, что твоему отцу не понравится что-то? — да ну там хуйня, — тоже начинает нехотя рассказывать курсед. с удовольствием бы соврал или просто снес вопрос, но не хочет. раз уж они решили по-честному и вскрываться, — типа он водит меня везде, представляет как наследника фирмы. а так и ничего больше. бабок дает отъебаться от него и все. — понятно. акума больше по вопросам не стремится выведать что-то важное. берет банальное «какая игра нравится?», «почему мустанг именно купил?», но все же вспоминает о вылетевшем из головы вопросе. курсед тоже ничего серьезного не спрашивает, но видно, что хотелось бы. тот просто не хочет нарушать какой-то комфортной атмосферы каким-нибудь слишком личным уточнением. — меньше. — да ебать, — возмущенно вскрикивает курсед, когда акуме уже в третий раз подряд везет выиграть, — ты на читах, блять, или что? — да похуй уже, — а вот тот только усмехается. — и сколько же тебе лет? полагаю, меньше восемнадцати? — ага, — курсед довольно кивает, подтверждая. даже сомнений не закрадывалось у акумы, что тот младше его, — мне только через полгода будет. пока я самодостаточный, богатый… — скромный, — кивает акума, подкидывая. — это тоже. бля я заебался. и это из акумы нелепый смешок выбивает. он прикрывает рот рукой, пытаясь сдержаться, но получается не очень. по губам курседа тоже расплывается улыбка. — по винцу и в кроватку? — он даже не собирается спрашивать уйдет акума или нет, просто перед фактом ставит — тот сегодня остается у него. опять. — давай, — и отказываться уже даже сил нет. просто остаться, просто согласиться. просто выпить вина какого-то из одной бутылки, даже без бокалов. передавая из рук в руки, касаясь пальцами. с чего-то непонятного улыбаться, подсаживаясь обратно поближе. и чуть не отключиться на чужом плече, когда совсем развяжет. но наконец перелезть на кровать, о которую они уже добрый час просто спинами опирались. лечь рядом, не задумываясь, на автомате. и просто глядеть. акума пьяно смотрит на чужие руки, что лежат рядом с собственными. такое наивно-детское желание вдруг переплести пальцы. а там, где он касался случайно с курседом, до сих пощипывает. словно ожог какой-то. даже без смысла какого-то, но просто посмотреть на их руки вместе. поведенный мозг начинает эту тему разгонять, подкидывая мысль, что его собственная ручка в огромной курседовской будет так смешно смотреться. и так хочется это проверить. и не одному ему. одного взгляда на тонкие, но пухловатые губы курседу хватает, чтобы понять одну такую простую вещь. Непонятно только одно: это пьяным мозгом выдумано или что-то другое причастно? он хочет поцеловать эти губы. пройтись по ним языком, чуть прикусить и снова вылизать. коротко проходится по ним еще раз глазами, потом поднимает обратно вверх. только натыкается он на зеленые внимательные перед собой. и понимает. акума тоже этого хочет. только не так, как он. акума хочет наверняка по-детски, просто дотронуться. не глубокого поцелуя даже, просто касание. легкое, но значимое. для обоих значимое. остается молчаливое согласие получить и утянуть за руку за собой. дотянуться до чужой щеки, что чуть пунцовой стала, медленно, одним пальцем большим погладить. заметить, как подрагивают темные длинные ресницы. как дрожат мелко руки, что сложены на кровати и сжимают между пальцев простыню. и наконец дотронуться до чужих губ своими, оставляя теплый след. прикрыть глаза, отпустить все и просто провести языком, попросить открыться ему. акума позволяет. приоткрывает губы, запуская юркий язык к себе в рот. а у курседа внутри что-то отмирает, выпуская огромный рой бабочек, что живот начинают щекотать. такое приятное ласковое чувство, что заставляет в себе раствориться, раствориться в поцелуе. раствориться в акуме. курсед даже не думал ответ получить, хотел отстраниться, но вдруг почувствовал крохотную акумову руку. та коротко только до предплечья оголенного дотронулась, там, где татуировка была. не глядя он проводит вдоль уже нечетких линий, опускаясь ближе к запястью. это заставляет курседа почти оцепенеть. а то, как неловко-неуклюже отвечает ему акума. переплетает пальцы, еле-еле шевелит губами в ответ. и что-то курседу подсказывает, что несмотря ни на что, но это — его первый поцелуй. первый искренний, наполненный настоящими чувствами поцелуй. от которого подрагивают коленки и сердце заходится в диком биении, что отдает даже в голове. от него хочется улыбаться-улыбаться и чуть ли не как в глупых мультиках начать петь и разговаривать с животными. от этого поцелуя хочется остаться, а не уходить куда-то к себе домой. там холодно и пусто, там хочется согнуться от одиночества и умереть. курсед мягко надавливает ему языком на нижнюю губу, а пальцем на подбородок. заставляет приоткрыть рот еще немного, углубить поцелуй и из до зуда в груди нежного превратить в действительно наполненный страстью. чувствами и желанием, которые так сложно игнорировать. с каждым новым касанием к коже акумы и губам хочется только одного — еще. руки сами спускаются на шею, поглаживают и едва притягивают к себе. и то, как акума подчиняется, льнет доверчиво и тает в его руках еще более сильную волну по телу пускает. тот переплетает их пальцы, поглаживает, и пальцами обводит темные линии. акума не признается, но чуть больше, чем в глаза ему он смотрел только на руки. тонкие руки с длинными пальцами, татуированные и идеально подчеркивающие. с выпирающими венками голубоватыми и чуть длиннее, чем у самого акумы, ногтями. они едва царапают, когда курсед проходится от красного уже ушка до ключиц. оставляет за собой почти незаметную белую полосочку, но от этого контрастного от их бушующей бури что-то внутри екает и заставляет в поцелуй чуть хныкнуть. пухлыми губами курсед спускается тоже чуть ниже. пару секунд берет на то, чтобы отдышаться, а потом еще раз целует коротко в уголок губ. совсем по-детски, а потом мажет по подбородку, чуть промахиваясь. и так чувственно прикасается к местечку под ухом. облизывает и кусает, облизывает и обхватывает губами. ведет дорожку до самых ключиц, чуть дергая за воротник свободной футболки. поглаживает второй рукой по боку тонкому, пролезая под ткань. кусает еще раз, прямо в ложбинку ключицы. и вырывает из акумы первый стон, от которого даже замирает, чуть отодвигаясь. акума перед ним такой пылающий, что от мысли «это с ним сделал я» что-то замирает. останавливается и начинает биться заново, только в несколько раз быстрей. на светлой шее, где краснеет мягкая кожа, уже виднеются и медленно заливающиеся более темным оттенком места. — ты очень красивый, — шепчет курсед, так ласково-любовно проводя лишь кончиками пальцев, очерчивая лицо перед собой. гладит по скулам, проходится по дрожащим векам, а потом прикрывает акуме рукой глаза. и снова касается губами. какой-то узел удовольствия завязывается в акуме, когда он зрения таким образом лишается. напрягается в первую секунду, а потом получает неописуемый кайф, что будто в разы приумножило. работать начинают все остальные органы чувств, заставляют легкое касание к губам ощущать острее. екает снова что-то в груди от переизбытка чувств. и даже спирает дыхание. рука, что под ключицами. рука, что по боку гладит. но все равно кажется, что курсед его касается везде. всего секунда, а он уже чувствует его касания у себя на лопатках. еще мгновение — и лопатками акума чувствует поверхность кровати, к которой курсед его едва прижимает. не заставляет, но направляет. просит довериться и открыться… и акума совсем не уверен, что готов к такому. внутри что-то неприятно скручивается в комок, заставляя чуть вздрогнуть, но видимо поежиться. тяжело громко вдохнуть и… оттолкнуть. — я не могу, — только губами говорит он, еле слышно шепчет, но курсед, судя по всему, понимает. понимает, останавливается, но смотрит все равно чуть хмуро, — я не могу сейчас, кир. пожалуйста. чужие руки так же быстро с его тела спадают, как спутали в своих оковах. в объятиях курседа было тепло, в его пальцах будто зарядики были, что прожигали места касаний. — извини, — глаза прячет курсед и чуть отсаживается. его тоже хватает только на рваный выдох и пальцы заломить. акума встряхивает головой, пытаясь хоть что-то выкинуть из нее. или то, как курсед на него глядел, или, то, что он совсем не виноват. не виноват, что акума умеет только на автомате и какая-то близость настоящая для него страшна. курсед для него не клиент на ночь, нет, совсем нет. для него он что-то большее. курсед для него живой человек, к которому он чувствует не привычное раздражение, а… какие-то теплые чувства. с ним не хочется трахаться до боли в пояснице и стонать наигранно. с ним хочется просто быть рядом. и желательно в его руках. — «еще секунда — я сойду с ума». — я, наверное, пойду, — тихо говорит акума, облизывая губы. почему-то на них еще остались фантомные ощущения от поцелуя. и будто руки чужие все еще держат при себе. но у курседа его держат лишь чувства, через которые пройти больно и противно. от себя противно, — спокойной ночи. как ожидаемо для акумы — курсед его в коридор не выходит даже проводить. все так же сидит на кровати своей, пряча глаза за волосами. последнее, что акума успел заметить перед уходом, как курсед себя руками пытался обхватить. обнять. сдержаться. не сорваться на все вокруг. просто стерпеть. и акума его хорошо понимает. — прости, — снова шепчет он, но в тишине квартиры, курсед наверняка его услышал. или нет. хлопает входная дверь. по одну сторону квартира, где курсед полностью потерялся в себе. по другую сторону акума, что выход найти пытается уже очень долгое время. *** когда акуме становится одиноко, то спать он совсем не может. прикрывает глаза, но даже не получается впасть в некую дрему. не помогает ни заглушенная музыка для успокоения, ни какое-нибудь асмр. даже фильм какой- то, что впечатления не произведет, но уснуть все равно не получится. даже однотипное лежание с закрытыми веками скорее в могилу, чем в сон сведет. чувство, будто квартира эта давит на него. удушают эти стены, каждый сантиметр несчастной комнаты, что отдельная психологическая пытка. просто уебаться об косяк виском хочется, все равно жить не за чем. не для кого. даже для самого себя жить не получается. когда-то он обещал, что ради себя проживет счастливую и светлую жизнь. пообещал, что вернется и обо всем расскажет подробнее. найдет себе кого-нибудь, привезет с собой. одиночество добивает. оно старательно выдалбливает в груди дыру словно киркой какой-то. там не только ребра, там все внутренности ломает, а душу выворачивает насовсем. грудь сжимается, даже вдохнуть получается через силу. и уже давно ничего не помогает. хотя нет, пару часов что-то помогало. и акума так бездарно все умудрился проебать. странно, но идиоты-фетишисты все равно находятся. палят на его синяки под глазами, заводятся от дрожащего от усталости, сука, парня и просто въебывают его в матрас, что отдачей в спину дергается. и все настолько уже привычно-противно, что акума не решается уже даже думать об этом. просто не о чем. просто не зачем. дешёвые стоны, что уже даже не наигранны. так привычны, что инстинктивно из горла выдавливаются хрипы, когда чужие пальцы пытаются его приласкать. всхлипы-крики, если очередной уебан не захотел весь свой комплект доставать из набора для начинающих бдсмщиков. для акумы это не люди уже — прогнившие жирные суки, которых не понятно, что на земле держит. он их правда ненавидит. ненавидит, но, к сожалению, своему и снова той оседающей горечи, терпит. акума не хочет вспоминать, он просто не может уже мучаться от всего этого. он ведь даже уже навредить себе самостоятельно не может, ведь за него все его «клиенты» делают. синяки на теле, шрамы, до сих не проходящие гематомы и куча царапин. извращенцы. тупые уебаны, которые ради того, чтобы кончить любую хуйню сделают. снимут мальчика, завяжут его ремнями и заставят хныкать от зудящей боли. тупые свиньи. просто вдохнуть и выдохнуть. забыть и не вспоминать, хоть и повторяется все от дня в день. простая отговорка, когда совсем плохо «я приболел немного», которую, кажется ему, на каждый день надо. и омерзительный ответ, от которого внутри все противно стынет и в клубок свертывается: «как жаль, зайчонок, а у меня на тебя были планы. ладно, выздоравливай». добивает иногда только смайлик в конце. лучше бы просто молчали. прочитали и проигнорили, прочитали и отказались бы насовсем, но нет! нет, им обязательно надо именно до акумы доебаться, для которого уже жизни нормальной не существует. пачка денег, секс где-то, противные мерзкие руки и рожа перед глазами, ночь в отеле, где его бросают потом как использованную игрушку, а после на такси домой. пара часов сна, кружка кофе и умыть заплаканное от очередного кошмара лицо. пол дня на просто полежать, глядя в потолок, и очередной заказ. это ебучее колесо сансары. какой-то день сурка или похожая хуйня, которой уже на второй раз акума заебался придумывать кличку. просто заебало. акума вздрагивает в очередной раз, когда совсем пытается расслабиться, а мышцы говорят «живой еще». неосознанно даже к телефону тянется, что-то разыскивая в нем на «автомате». и только когда видит, что чуть не набрал номер курседа, в себя приходит. казалось, что сердце обрывается. так холодно вдруг внутри стало, и что-то вниз стремительно падает. дна не находит, а все летит-летит-летит. сжимаются будто все внутренности, мешая даже вдохнуть глоток воздуха. акума втягивает холод комнаты через зубы сомкнутые, а палец так и замер над иконкой звонка. нет. он не должен ему звонить. он вообще не должен с ним контактировать никогда-никогда, но… почему так больно вдруг стало от того, что он себе позволить не может просто почувствовать что-то хорошее? глаза медленно, как в замедленной съемке киношной противной, наполняются солеными капельками. одна из них стекает в сторону, и преодолевая щеку в подушке скрывается. тихий рваный всхлип, а глаза прикрываются. следующая слеза пересекает переносицу, лишь оставляя еле видный след за собой. растворяется в наволочке, куда скатываются потом остальные. акуме не плохо, нет. ему просто хуево. а от того, что он настолько слабый — вдвойне.