The Good Demon

когда акуму из сна выводит звонок на телефоне, то он даже не удивляется. сонно водит рукой по пространству рядом с собой, куда вчера в слезах отложил устройство. красуется незнакомый номер, неподписанный, но акума его уже помнит почти наизусть. и он даже не думает его поднимать. жмет на кнопку сбоку телефона, чтобы звук отрубить, откладывает снова от себя, утыкаясь носом в подушку. снова глаза прикрывает, но звонок проходит еще раз. и еще. и снова акума вырубает звук, не глядя. а потом замечает, что последний звонок от миши был. — да блять, — вздыхает он, набирая номер уже самостоятельно. если с кем-то еще можно не разговаривать хоть вечность через телефон, то мишу игнорировать не получится. будет потом ходить и фыркать или прямо сейчас нон-стопом звонить, пока не поднимут. — да, миш? — доброе утро нахуй, — сама любезность. — че звоню то. клиент твой любимый ждет слезно, готов даже заехать за тобой. сейчас хавает где-то, тебя хотел с собой «позвать». — нихуя не доброе, — выдыхает акума, снова лицо пряча в светлой ткани. как же ему хуево, да уже от всего. вчера-сегодня-завтра, все уже заранее смешалось в один комок, который все спутаннее и спутаннее. не хочется ни заказ брать, ни делать что-то вообще. но все равно вырывается: — скажи адрес, я подойду. — э, что? — а вот миша явно не на такой ответ рассчитывал, — я думал, откажешься. по тебе прям слышно, что все хуево. может, выходной? — адрес, миша, — уже с нажимом и серьезностью. — понял, давай. твое дело, хули. сообщение от него прилетает через пару минут, которые акума просто палит в потолок. вздрагивает от звука на телефоне, в себя приходя. а потом снова начинает собираться. отвлечься? или запутаться только больше? акума уже сам не понимает, что делает и зачем, когда закрывает квартиру и бездумно по лестнице спускается. перечитывает адрес, и идет где-то около пяти минут. так близко, но каждый шаг дается с большим трудом. ноги не хотят вести туда. но приводят. знакомый порш с полуопущенными окнами, знакомое лицо, что своим взглядом хищно-яростным глядит. но акума уже ничего особо и не чувствует. кроме пустоты внутри. она обливает внутренние органы мерзким холодком, но от него уже даже не поморщишься. — ну, готов развлечься на полную? нас тогда так грубо прервали, — начинает ссать в уши с разгона клиент, ухмыляясь самовольно. словно он выиграл в каком-то споре с самим собой и гордится этим. акуме хватает мысленно назвать его шизофреником ебучим, а потом открыть дверь машины. — он ничего тебе не сделал? отрицательно кивает головой. не поздоровался даже, но так похуй. не похуй только на этот обжигающий неприятно взгляд, от которого хочется спрятаться и отмыться. он липкий и мерзкий, противный и отвратительный, и акума не хочет повторять хоть одну из прошлых ошибок. хватает всего одного еще одного поворота головы чужой в свою сторону, косого взгляда и кислая мина сама расплывается. и клиент в шоке, не ожидая такой вольности от своей куклы. — садись быстрее, — уже раздраженно более, ни намека не прежнюю лесть и самодовольство. как тогда трещит его маска. и акума ее доламывает окончательно. — нет, — рычит он, гневно глядя. как на мусор. как он на него. и хлопает дверью, быстро убегая. не поджав хвост, не испугавшись, нет. он просто бросает этого никчемного, ломая его планы отомстить за тот побег с курседом. в сердце только чистая ярость разливается, заставляя только сильнее в карманы худи руки затолкать и идти. еще быстрее. еще подальше. куда угодно, но только не домой и не в какой-то захудалый отель. даже когда на телефоне пять процентов остается, он все равно такси не вызывает. и ноги сами приводят его к тому самому дому. — «дому?» — для акумы дом равно уют и спокойствие. для акумы квартира курседа никак не вяжется со вторым, но с первым однозначно. там… комфортно для сердца. но душой он нервничает, покусывая губы в кровь, когда открывает переписку с курседом. уже даже вспомнить не может, как именно его номер оказался записанным, видимо сам курсед намудрил все. даже не спрашивая. хотя, что в этом удивительного? курсед же. только два дня назад последние сообщения, когда акума и сбежал. еще находясь в чужой квартире, стоило акуме уйти в другую комнату даже на секунду, как в сообщениях уже было несколько непрочитанных, таких глупых фраз. но перечитывая сейчас он находит их даже смешными. от них почему-то трепещет сердце, даже если курсед написал какой-то идиотский анекдот про медведя и машину. да, тогда он действительно сбежал. испугался происходящего и побыстрее поспешил на выход. чужие губы были мягкими и ласковыми, но зайти дальше… акума жмет на иконку звонка, слушая длинные гудки. и сердце замирает, наконец, когда слышится хриплый голос. — что-то случилось? — сразу такой вопрос. не простое «да, слушаю», не что-то еще заезженное при разговоре по телефону. от этого беспокойства, что акума не будет просто так звонить, что-то начинает биться еще чаще, а дыхание спирать. — акум… — я у твоего дома. и хочу кое-что рассказать. и думаю, надо поговорить, — говорит быстро и сбивчиво, неуверенно, но громко, и курсед все равно понимает. кидает тихое «жди, две минуты» и отключается. и акума громко-громко выдыхает, но так облегченно. он прервал возможность совершить одну ошибку… и может исправит свою прошлую? неловкая надежда начинает зарождаться, но акума старается ее не подпитывать в мыслях. все может и плохо сложиться, курсед просто уйдет и оборвется все. оборвет все. старается зацепиться взглядом за что угодно. за куст у подъезда, за пролетающую мимо ворону или за уличного кота. прогнать в голове какую-то глупую песенку, но не думать. не сметь даже говорить что-то себе мысленно. и только когда пикает дверь позади него, мысли пропадают все до единой. остается только одна: — «как же я в тебе сейчас нуждаюсь». он смотрит потерянно, приоткрывает рот будто что-то сказать хочет. но слова внутри застревают вместе со всем тем, что он должен был сделать давно. глаза почему-то щиплет противно до ужаса, заставляя голову повесить. под удивленно-напуганный карий взгляд громко выдохнуть и обратно подняться. — привет? — получается глупо и неуверенно. акума уже не знает, что делать. хотел исправить ошибку? молодец, сделаешь еще одну значит. почему так сложно что-то нормальное сказать? курсед в ответ молчит. выходит из ступора легкого, что увидел акуму таким. таким испуганным и беспомощным, таким, которого хочется спрятать подальше от всех людей на свете. — все в порядке? — спрашивает он, но голос дрожит тоже. два долгих мучительных дня прошло с того момента, как акума сбежал. испугался. и курсед, естественно, винил себя, что позволит вырваться наружу своей сущности. той, что требует всего и сразу. всего и без спроса. самого яростного своего демона, что подчиняет разум и заставляет повиноваться только мысли «хочу». сидел у себя в комнате в темноте, заглушая мысли, как угодно. тупой фильм на фоне, музыка из колонки и сигареты. много сигарет. казалось, что впервые он скурил настолько много. кивает акума не согласно, с места не двигаясь. ему что-то нужно, что-то, что спасет от угрызений внутри и расщепления на маленькие кусочки. такого болезненного и до безумия ужасающего вопроса «как спастись?» только курсед понимает только то, что делать что-то нужно. для начала с места сдвинуться и подойти. посмотреть в глаза зеленые, под темными ресницами дрожащими мелко. наплевать на мнение чужое, но не акумы, но все равно протянуть руки. прижать к себе маленькое в сравнении с ним тельце, что уже все дрожать начинает. в плечо акума глушит всхлипы, руками вцепляясь в чужие плечи. руки обхватывают, тянут за собой, зовут в безопасность. и акума соглашается, тянется в ответ. оказываясь снова в той квартире, где произошло все то, что он хотел исправить. под теплыми мягкими касаниями, что окутывают его как в одеяло. курсед не говорит ни слова, но старается помочь действиями. крепкими объятиями, поглаживаниями и кружкой чая. тишиной комнаты, где только два дыхания слышно. сбитое и рваное, а еще спокойное и более-менее уверенное. акума не отрывается от него, просто вдыхая чужой аромат и пытаясь успокоиться. выпустить эмоции помогло лишь обрести пустоту. снова ее, но только уже спокойную, а не давящую. опустошение от всего плохого внутри. громко выдохнуть, вдохнуть и отстраниться. вновь. — все…? — курсед не прячет своей обеспокоенности, все еще держа руки на чужих плечах. — теперь да, — акума поднимает красные от слез, уже высохших, на него. — спасибо. кивает, вздыхает снова. пытается найти ту мысль, что так хотелось сказать все это долгое время, что ограничивалось всего-то одним днем. днем раздумий и принятий, мысленных обсуждений и оплакиваний. — мне жаль, — говорит он, поджимая под себя ноги. курсед его сразу почти усадил на кровать, а сейчас это так дежавю вызывает. даже смешит как-то, — за тот вечер. — эй, не гово— — нет. я виноват. — не виноват, — теперь перебивает курсед. он хмурится, но злится. в крайнем случае не на акуму. только на его чувство вины, где он совсем не был виноват. — все в порядке, правда. у меня нет на тебя какой-то обиды, или что ты там выдумал. все хорошо. правда. — правда? — такое странное для него слово. акума его не может понять, переспрашивает. думает, что объяснят. что такое правда? что-то хорошее? когда акуме не врали в лицо так нагло, что до тошноты. он не помнит, что это. — правда, — но почему-то курседу верить хочется. так нагло и бессовестно, откидывая любую плохую мысль, до поры. довериться и прикрыть глаза, чуть улыбнуться. откинуться на кровати, отрываясь от приятных рук, что еще мгновение назад на его плечах лежали. курсед ему не скажет, что видит вину у обоих в действиях. но у себя чуть больше. он ведь сам прикоснулся к нему, сам заставил нервничать и бояться. курсед чуть хмурится, когда вспоминает тот испуганный взгляд. это действительно был удар. в самое сердце, которое на мгновение остановилось от вида того липкого страха в чужих глазах. он не хочет, чтобы акума боялся его. но почему? что курсед к нему чувствует? он сам не понимает. но акума точно не просто кукла, как казался раньше. у него не пластиковое тело, и есть сердце в груди, что трепещет от чувств. курсед не понимает, но хочет в глубине души, чтобы чужое сердце заходилось только от него. такой уже расслабленный и успокоившийся, ровно дышит в потолок. хочется переплести свои пальцы с его чуть дрожащими, притянуть к себе снова в объятия. и может поцеловать. вокруг этой комнаты будто ничего не существует. совсем-совсем. только акума и он. только он и акума, что чуть поглядывает на него из-под темных ресниц. почти незаметно, если не смотреть в ответ. и акума ловит чужой теплый взгляд. курсед смотрит точно так же, украдкой будто боится, что заметят. акума улыбается ему уголками губ, почти не замученно. так, словно понял, зачем действительно пришел. что придумал себе и решился. в его глазах уверенность в выборе мешается с щемящей нежностью и чем-то еще. — можно я тебя поцелую? — почти шепчет он, стараясь не нарушить атмосферу. эти слова с трудом даются, но они искренние. глаза в глаза, акума видит удивление и ответное желание. — только поцеловать? — курсед слегка улыбается, раскрывая руки. — как получится, — и акума с удовольствием и теплой улыбкой прижимается к чужой груди. посмотрит чуть вверх доверчиво-доверчиво, и так же красноречиво, но молча, прильнет к мягким губам. одно касание, а внутри лопается пузырь от той тяжести, что была после прошлого их раза. по телу разливается тепло, и оно самое приятное из всего того, что акума когда-то чувствовал. те желанные руки, что ложатся поверх собственных. пальцы поглаживают ласково и нежно, выбивая рой мурашек по коже. даже через ткань одежды ощущаются они, поглаживая по плечам, к себе прижимая. ни оставляя ни сантиметра больше, сплетаясь почти воедино. будто чувствуют мысли друг друга, курсед аккуратно старается лечь на подушки позади себя, так и не отпуская акуму ни на секунду. только чтобы отдышаться на мгновение если, а потом обратно в нежный поцелуй. запускает язык в чужой рот, переплетаясь. и акума так льнет, теперь действительно на все сто процентов, доверчиво. каждой клеточкой тела стремится соединиться. глаза закрыты, все ощущения на максимум. акума кладет руки на чужую грудь, слегка отталкиваясь телом. но губами еще на секунду задерживается. так не хочется отпускать, когда можно. когда нужно. сердцу, которое трепещет, душе, которая расцветает. им обоим, нуждаясь в чувствах и тепле рядом с собой. — прости меня, — шепчет он, глядя в карие глаза. замирает на его бедрах чуть губы поджимая, и видит, что курсед тоже насторожен. и зря. акума не собирается совершать еще одну ошибку. пришло время их исправлять. — я сомневался в тот раз, был совсем не уверен, что точно хочу чего-то, но теперь… он улыбается уголком губ, слегка задумываясь. слова легко подбираются, но все равно надо немного собраться. — я уверен, что хочу, — акума смотрит в слегка запуганные глаза, что от начала его чувственной речи такими стали. курсед не сразу понял, за что тот извиняется. — хочу с тобой. и опускается вновь к чужим губам, а касание легкое-легкое. руки курседа обвивают его за плечи и спину, прижимая к себе снова. теперь он точно не захочет его отпускать никогда. никогда-никогда, только рядом. привяжет к себе и будет так ходить. нелепо, глупо, но в безопасности. с ним. как акума и хотел. — никогда не говори так страшно, я испугался, — шепчет он в теплые и чуть распухшие уже губы. акума только усмехается слегка, снова тянется за поцелуем. который теперь глубже и в чувствах, и физической близости. язык курседа ласкает его рот, дотрагивается и проходится. остается только таять у него на груди, отвечать и наслаждаться. раствориться в поцелуе, раствориться в нем. чувствовать руки, что аккуратно пролезают под одежду. чувствовать теплые пальцы, что поглаживают по бокам и чуть сжимают. касание к пояснице, а теперь руки уже покоятся на бедрах акумы. поглаживают и мнут, заставляют покорно выгибаться. акума запрокидывает голову, подставляя белую шею под кусачие поцелуи. рвано выдыхает, когда пухлые губы проходятся еле-еле по коже, только зажимая ее легонько. стонет не сдерживаясь, когда курсед обхватывает зубами кусочек нежной кожи. кусает губы, стоит курседу руками притянуть еще ближе. тот проводит руками до колен, мягко поглаживая внутреннюю часть бедер. не противно, ни капли. только возбуждение, от которого все замирает и дергается. мир вокруг кружится, когда акума сам пытается насладиться. потирается о ногу курседа, хныча. — уверен? — в последний раз спрашивает он. последний, ведь получив отказ сразу отстанет, а мирное согласие сорвет крышу. акума не отвечает. кивает головой быстро-быстро, хныкая только что-то похожее на согласие. вместо любых слов то, как он вжимается в курседа, плавясь под его руками. растекается от касаний, старается получить еще больше. длинные пальцы тянут за резинку штанов клетчатых, стараясь или снять, или просто коснуться кожей к коже. акума вздрагивает, стоит курседу провести кончиками по вставшему члену. любое касание — и он рассыпится, так ему кажется. а курсед только ухмыляется довольно, когда акума лицо горящее прячет у него в груди. сцепляет руки в замок где-то за его крашенным затылком, толкается ближе, снова получить долгожданную ласку. курсед ее дает. второй рукой помогает себе стянуть с акумы тонкие штаны, с которыми пришлось повозиться, когда они у щиколоток застряли. помочь акуме с себя стянуть пушистую толстовку, что до сих пор где-то мокрая от его слез. выкинуть обе футболки куда-то в угол комнаты, совсем забываясь. акума снова тянется, но в этот раз к губам. оставаясь совершенно оголенным перед курседом, что остался в одних своих штанах. потираясь о чужое возбуждение, закапываясь пальцами в темные красные волосы и притягивая ближе. курсед нажимает на поясницу, заставляя снова рваный выдох на губах оставить. — меняемся, — скалится курсед, снова его сжимая за бока. перекидывает, но нежно так будто сломать боится, в сторону от себя, сразу нависая. отросшие волосы щекочут акуме лицо, когда тот наклоняется для еще одного поцелуя. курсед опирается коленями около его бедер, а руками у головы. заправляет темные пряди за покрасневшие уши, аккуратно ведет дорожку губами до уха. а потом обратно к губам. ведет по шее вниз, чаще кусаясь. руки касаются голых ребер, что выпирают из-под тонкой светлой кожи. бредут вниз, пересчитывая каждое, пускаются к низу живота, зазывающе поглаживая. курсед кусается за ключицу куда-то, поднимая помутневшие глаза. выдыхает сквозь раскрытые губы, глядя на акуму, что их поджимает. кончиками пальцев ведет вниз по бедрам, чуть щекоча. — готов? — шепчет, глядя в темные зеленые глаза. акума рассеянно кивает, заходясь в очередном стоне, когда курсед опускается ему между ног. вскидывает голову, наблюдая, как широкий язык делает первый мазок на его члене. как курсед без рук начинает, зажимая чувствительную головку между губ. посасывает, словно та леденец, а потом еще чуть насаживается. дергается вверх-вниз, выбивая из акумы очередной скулеж. ухмыляется, сжимая горло. облизывает языком снова, заглатывает и выпускает. проходится до самого основания, ведет вверх и впускает в себя до половины резким движением. акуме страшно, чтобы тот не подавился. но все страхи вмиг уходят на другой план, когда из легких вместе с воздухом стон выбивает. он прогибается в спине, стараясь толкнуться внутрь теплой глотки, но курсед вжимает его бедра обратно в матрас. — тише, тише, — шепчет, выпуская изо рта член. от него до распухших губ остается ниточка вязкой слюны, что так развратно выглядит. — расслабься. и получай удовольствие. он пытается, но поднимает ноги, сгибая в коленках. теплые руки поглаживают, зазывают. курсед в последний раз широко облизывается, кончиком языка ведя по члену. от основания до головки, снова задерживаясь на ней губами. акума старается не сводить колени, но все равно чуть сжимает курседа между собственных бедер. уже не понимает, почему он до сих пор сдерживается, стоны кое-как заглушая поджатыми губами. понимает только, что если бы и так не лежал, то никакая хватка курседа не спасла бы. по телу разливается приятная патока, дрожат колени и весь он тоже. такое приятное ощущение от настоящих чувственных искренних касаний, что немеет почти все под властными руками. курсед чуть разводит его ноги, что уже почти сами падают. это чувство заполненности. сколько бы у акумы не было клиентов, но стонет он так искренне-громко впервые. от удовольствия прогибается в спине, запуская чужие пальцы. свои дрожат. он руками хватается за простыни, сжимая до белых костяшек. выдыхает со стоном, когда чувствует на шее сладкие укусы-поцелуи, как они бродят по груди. как теплые губы возвращаются к его, мягко обхватывая. успокаивают одним касанием. как курсед тоже стонет ему в ключицы куда-то, снова толкаясь внутрь. задевает пальцами простату, снова проходится по ней, и акума уже не уверен, что просто выживет. столько касаний, столько ураганов и бурь внутри только от них. от теплых губ, что пытаются спасти от короткой боли, но заменяют ее быстро приходящим наслаждением. акума сбивчиво дышит, стоит пройтись холодку по коже, когда курсед вынимает пальцы. но не сдерживает оглушительно высокого стона, когда тот заменяет их головкой у распаленного отверстия. курсед заполняет его сантиметрами, прижимая к себе и вдавливая в кровать. акума хватается за него руками за плечи, сжимает бедрами за поясницу, стараясь расслабиться внутри. рык в шею, когда курсед входит полностью. хныканье акумы и темнеющие следы на шее, когда острые зубы снова смыкаются на ней. громкие стоны обоих, когда курсед начинает размеренно плавно двигаться. толчок за толчком, касание распаленных тел и сомкнутые руки. курсед переплетает их пальцы, прижимаясь к акуме губами. у него они уже тоже распухли. и курсед готов признаться, что столько он еще не целовал никогда. никогда столько отдачи, никогда столько для чужого наслаждения. сладкий стон прямо в губы, когда акуму в очередной раз прогибает от искры наслаждения. теплые длинные пальцы на члене, хотя он готов уже кончить и без них. касания идут вразрез. курсед вбивается в него осторожно расслабленно, когда рука поглаживает и обхватывает в своем темпе. разница в скорости, которая добивает окончательно. акума хнычет и стонет одновременно, прогибается в спине, и прижимается. толкается в чужую руку последние разы, кончая до искр перед глазами. жмурится, чувствуя все еще член в себе, который входит в полностью ослабшее после оргазма тело. акуму пробирает на особо громкие стоны, когда курсед снова целует его куда-то в подбородок. он его не видит, но чувствует, и очень хорошо. курсед толкается пару раз, прежде чем уткнуться в уже такую цветущую шею, рыча от эмоций и чувств. стонет сам, когда перед глазами появляются звезды. и так же устало падает обратно на акуму, что смотрит так тянуче-устало, но так счастливо и удовлетворенно. курсед чувствует тонкие пальцы у себя в волосах, что оттягивают пряди, и жмурится так довольно. *** — акума должен мне пару тысяч валюты, — миша втягивает сигаретный дым через зубы. — я имею ввиду, пару сотен тысяч. — и сколько осталось еще ему так убиваться? — убиваться? — на курседа он взгляд полный усмешки поднимает. — хотя, я полагаю, твой золотой мальчик так заработался, что еще пару месяцев назад все до последней копейки погасил. — что? — курсед вздрагивает, задыхается почти от услышанного. — то есть он просто… — да. а может и нет. но он свободен. просто работает, принося себе деньги. все же нормально. — нормально? ты считаешь нормальным, что он просто уже от каждого человека сторонится?! — курседа будто водой холодной окатывает от каждого чужого слова. чтобы настолько наплевать на того, кого ты другом звал — это надо быть действительно мишей. — вот как? ну тебя то он не особо боится. ты его скорее раздражаешь, чем удавливаешь. я бы даже сказал, — он снова усмехается криво, — что ты его привлекаешь. курсед просто замирает, хмуря брови. казалось, что нельзя его из себя так просто вывести, чтобы до такой ярости, что в кончиках пальцев даже бы ощущалась. но миша его всего одной фразой решил добить. добить настолько, чтобы ни одной мысли в голове не осталось. чтобы руки тряслись и мозг отказывался придумывать хоть что-то. — ты знаешь, можно ли сделать так, чтобы о нем все забыли? — голос дрожит, а горло дерет непонятно от чего. курсед перед собой глядит рассеяно, пытаясь собраться. себя собрать. — забыли? интересно ты придумал, — миша усмехается, но его задумчивый вид уже не наигранный. действительно начинает думать о том, что мог бы сделать. акума для него правда не последним человеком был. — забыли… пару раз он одними губами только слово это повторяет, как будто от этого умная идея сама к нему в кабинет зайдет. — я заплачу больше, чем они за нег— но миша его обрывает, не давая возможности договорить. — да нахуй мне-то твои деньги? купить его для себя хочешь, что ли? вздрагивает, когда курсед хлопает по столу руками, за его края хватаясь. кажется, что только своим гневом и касанием сейчас на щепки все подерет. — акума. не. игрушка, — шипит он, слова разделяя. — он такой же человек. никто не имеет права за него решать. и в этот раз миша пронзительно-серьезно глядит в ответ. и вновь его слова чем-то тяжелым будто по затылку. — но ты делаешь это прямо сейчас. метания мысленные курседа только на лице одном отражаются. как гнев переходит в потерянность, а та в немое раскаяние и снова в несусветную ярость. — нет…— шепчет он, но даже губы трясутся от страха. страха, что он сам сейчас тот, кого ненавидел и презирал. — нет, я не мог так, нет… — хватит, — железный тон миши заставляет карие глаза прямо смотреть, не отворачиваясь, — прекращай себя жалеть. ты пришел за ним, значит терпи. — он потирает переносицу, устало вздыхая, — я знаю, что можно сделать. а вообще вам с акумой лучше будет убраться потом в другой город. или страну. куда-нибудь подальше точно. миша времени не жалеет, когда пытается объяснить до уже поплывшего от нервов курседа свою идею. тот вроде и кивает понятливо, только вот в его глазах принятия ситуации даже нет. когда дверь за курседом закрывается насовсем, миша еще и замок дергает, тогда уже и выдыхает спокойно. только сигаретный дым еще горечь оставляет неприятную. а еще мысли. акума правда для него не последний человек. сколько бы раз не говорил себе, что привязался к этому ребенку, столько же раз и пропадал в этих мыслях. он же встретил его совсем маленьким, а тот с такими проблемами уже столкнулся. — «маленький, — фыркает он себе в руку, которой лицо прикрывает. — этому маленькому уже семнадцать было». но все равно та встреча перед глазами до сих пор стоит. потерянный парень, что, кажется, уже и смысл жизни потерял. на него просто много навалилось, а он еще даже ничего не умел по жизни. безысходность в потемневших, даже посеревших, глазах и полное отсутствие понятия, что делать дальше. миша берет с края стола телефон, не глядя прислоняя палец к сканеру. скроллит ленту контактов, пытаясь отыскать нужный, и жмет на него. раздаются долгие гудки, и он усмехается в ответ на них. да, чтобы дозвониться до этой личности ему нужен будет номер от президента, да скорее всего тоже будет проигнорирован. — ало, — недовольно раздается в телефоне, но миша знает, что если не скажет хоть что-то, то следующей фразой будет «пошел нахуй, выблядок объебанный». — че те надо от меня? опять. и это «опять» он парень в трубке так сильно голосом выделяет, что миша не удерживается от того, чтобы усмехнуться. — здоров, вадимчик, — он с натуральной улыбкой до ушей сидит, представляя своего старого знакомого с ой каким недовольным лицом, — тише, тише, морду набьешь мне потом. тут дело важное есть, нужна будет твоя поддержка. видимо нотки серьезности в его голосе заставляют вадима не послать его и так по понятному адресу. — на нашем месте? — ага, — говорит миша и отключает звонок. телефон громко падает о поверхность стола. миша достает из пачки еще одну сигарету. щелкает зажигалка и в голове остается только одна мысль: «я тебя приручил, я тебя и убью»