Судьба по переписке

Прижавшись лбом к стеклу такси, Сонхва смотрел остановившимся взглядом на проносившиеся мимо дома и улицы. На коленях лежал телефон с открытой перепиской с Хонджуном. Ни на одно из многочисленных сообщений Сонхва редактор так и не ответил. После того, как бесконечные заголовки желтых газет превратились для юноши в спутанную омерзительную бессмыслицу, он оставил чтение и направился с разговором к тетушке Ёнми. Отправив младшего племянника в комнату и виновато понурив голову, тетка тихо рассказывала обо всем, и по-прежнему недвижный и оцепеневший Сонхва слушал, чувствуя, как разваливается на куски его мир. Да, она познакомилась с Вонгом больше месяца назад, когда тот предложил ей помочь донести сумки из магазина. Да, он был очень мил и обходителен, беспрестанно спрашивая обо всех проблемах госпожи Ёнми и в особенности — о ее бедной больной сестре. Да, он клятвенно обещал найти самых лучших врачей, задействовав все свои связи и средства для помощи одинокой женщине. Взамен Вонг просил о немногом — всего лишь возможность получить доступ к личным данным Сонхва, разумеется, исключительно для более подробного погружения в ситуацию. Сонхва слушал и понимал, что не имеет ни малейшего права винить тетку — что могла противопоставить расчетливому бизнесмену бесхитростная женщина, измученная мыслями о болезнях сестры и нехваткой средств на ее лечение? Здесь не было и не могло быть чьей-либо вины, кроме вины Сонхва, связавшегося с Вонгом и пообещавшего тому собрать компромат на Хонджуна. И опубликованных Вонгом данных с лихвой хватало для того, чтобы сравнять репутацию обоих любовников с землей. Собрав вещи и не попрощавшись с братом, Сонхва в спешке покинул дом тетки. Он мчался в редакцию, отчаянно надеясь что-то объяснить и исправить, не понимая еще, что ни исправить, ни изменить он уже не мог ничего. Скрываясь от чужих взглядов, он закрыл лицо маской, и теперь задыхался слезами под плотной тканью, задыхался от унизительного стыда, пятнавшего не его самого — на собственное имя в громких статьях Сонхва было плевать, — но того, кого он успел полюбить всем сердцем. Палящее в лазурной выси солнце будто насмехалось над ним своей лучезарной ясностью, и Сонхва испытывал почти что недоумение — разве может день его ожившего кошмара быть таким погожим? Внутри у него с мучительным надрывом разрушалось что-то жизненно необходимое, рассыпалось осколками безмятежного будущего, которое он уже успел вообразить минувшей ночью. Хонджун, его Хонджун, конечно, знал, с чьей подачи были опубликованы фото — никому другому, кроме Сонхва, он их не отправлял, — и, конечно, не простит предательства; не простят его и Уён с Ёсаном, Минги с Юнхо, остальные коллеги… Не простит и сам Сонхва, разрываемый горьким отвращением к себе. Нет, ничего он уже не мог изменить — ничего. Захлопнув дверцу такси, Сонхва направился к зданию редакции. Взгляды проходивших мимо коллег оставляли липкие следы, пробирались под кожу язвительными шепотками и смешками, кололи циничным любопытством тех, кому не было дела до бушевавшей в душе стажера бури. Сонхва шел к лифтам с прямой спиной, безропотно снося все косые взоры и перешептывания. Он это заслужил. Хонджун будет ненавидеть его до конца жизни, будет считать Сонхва лжецом и мерзавцем, и это он заслужил тоже, — но заслуживал ли эту боль редактор? Сонхва поджал губы, сдерживая рвущиеся наружу сухие рыдания. Наконец он добрался до нужного этажа. Краем глаза Сонхва заметил Хёну, немедленно скрывшегося за углом коридора, но не обратил на него никакого внимания, быстро шагая к кабинету редактора в такт своему заходящемуся сердцу. Не тратя время на стук и лишние церемонии, Сонхва толкнул дверь и вошел в приемную. Двери редакторского кабинета были широко распахнуты, подпираемые забитой доверху коробкой. Книги, канцелярия, рамки с грамотами и сертификатами, суккуленты в горшочках и разнообразная мелочевка — Сонхва не нужно было всматриваться, чтобы узнать личные вещи Хонджуна. Видневшийся в проеме стол был пуст и гол, словно осенняя ветка, лишившись заваливавшего его обыкновенного хлама и став вдруг чуждым и нелепым в привычной обстановке; опустел и шкаф, где висела прежде верхняя одежда мужчины. Сверху коробки, сверкая металлическим боком, лежал новенький портсигар, подаренный Хонджуну подчиненными всего несколько дней назад. Сонхва вспомнил, каким счастливым тот был тогда, как светился, разрумянившись от бессчетных комплиментов и поздравлений, и это воспоминание стало последней каплей. Согнувшись, Сонхва обхватил себя руками. Его душили нестерпимые слезы. Скрипнула дверь приемной. Сонхва обернулся и увидел Хонджуна. Замерев, редактор молча смотрел на юношу. Даже сквозь пелену слез Сонхва видел, как осунулось и побледнело его лицо, как проступили резче скулы и острый кончик носа, отчего Хонджун показался стажеру болезненно, драматически красивым — красивее, чем когда-либо. Сделав несколько шагов навстречу, Сонхва жадно нырнул в глаза Хонджуна, пытаясь отыскать там что-то, что могло бы дать ему надежду, но находил лишь бесстрастное равнодушие. — Я беру свои слова обратно, господин Пак, — хрипло сказал Хонджун, сбрасывая оцепенение и отступая назад. — Вы были бы отличным журналистом. Находчивость, изобретательность, умение находить подход и вытягивать информацию — у вас есть все задатки для блестящей карьеры. — Хонджун, пожалуйста, — взмолился Сонхва, у которого вдруг пересохло в горле, — пожалуйста… — Просто из любопытства — вы планировали это с самого начала? — поинтересовался Хонджун, не глядя на юношу. Его лицо оставалось спокойным, и лишь подергивавшийся уголок рта выдавал напряжение редактора. — Или решили воспользоваться возможностью, когда наткнулись на мой профиль в том приложении? — Нет, — выдохнул Сонхва в ужасе, — конечно же, нет! У меня и в мыслях не было… Хонджун, прошу, послушай… послушайте, пожалуйста! — Нет, — оборвал его мужчина, впервые позволив себе повысить голос. — Уходите. Я не хочу вас видеть, слушать, знать вообще. Я буду редактором еще несколько часов, а потому убирайтесь из моего кабинета немедленно. Отвернувшись, Хонджун направился к двери. Сонхва неверяще следил за ним, беспомощно цепляясь за архивный шкаф и пытаясь не сползти вниз на подкашивающихся ногах. Когда фигурка Хонджуна почти скрылась за глухим деревом створки, Сонхва, наконец, опомнился. Догнав редактора, он рывком развернул его к себе — и отшатнулся. Хонджун смотрел на него с разочарованным презрением, с брезгливостью, мешавшейся с изумлением, словно его, опрятного и благопристойного, хватал за руку оборванный пьяница. Обжегшийся об этот взгляд Сонхва несколько растерял свой пыл, но и Хонджуна не отпустил, по-прежнему слепо на что-то надеясь. — Вы говорили, что я вам нравлюсь, — торопливо заговорил он, и Хонджун побледнел еще сильнее, — говорили, что не сомневаетесь в моей искренности, что хотите, чтобы я был рядом, верно? Почему же тогда сейчас вы не даете мне даже объясниться? Почему так легко поверили в то, что я — подлец и обманщик, закрутивший с вами ради сбора компромата? — Как вы смеете? — проговорил Хонджун помертвевшими губами, не оставляя попыток вырваться из хватки Сонхва. — После всего, что… После того, как вы… — Он захлебнулся подступившими к горлу словами и остановился; его плечи обреченно поникли, и эта безнадежная обреченность напугала Сонхва больше, чем все остальное. — Да, я поверил! Поверил, что могу нравиться, что вы честны со мной, поверил в вашу искренность и симпатию… боже, я и в самом деле поверил. Разумеется, это не могло кончиться иначе… какой же я наивный идиот. Хонджун опустил голову и закрыл лицо руками. Оторопевший Сонхва отпустил его локоть. Он был готов к крикам и оскорблениям, с радостью снес бы все нападки и, быть может, не отказался и от хорошей оплеухи — но к слезам редактора готов не был совсем. Хонджун плакал безутешно, по-настоящему, давясь всхлипами и сдавленными рыданиями, и Сонхва понял вдруг, что уже не сможет достучаться до него. Да и что было ему сказать — детские оправдания и уверения в том, что он не при чем, он вовсе не хотел?.. Хотел — и Сонхва знал это. Хотел, и поэтому обратился к Вонгу, поэтому позволил случиться тому, что случилось. Поэтому потайная дверца души Хонджуна снова захлопнулась для него — теперь уже навсегда. — Пожалуйста, — вновь прошептал Сонхва, не зная, кого просит. Хонджун заставил себя успокоиться и с силой провел ладонью по лицу, стирая следы слез. — Оставьте заявление у секретаря, главный редактор подпишет вечером, — глухо сказал он, разворачиваясь к двери. Его спина все еще вздрагивала. — У меня на это больше нет полномочий. Лязгнул замок, и Сонхва остался в приемной один. Не чувствуя ног, он попятился, неотрывно глядя в светлый прямоугольник на двери — туда, где еще недавно была прикручена именная табличка. Дальнейшее Сонхва помнил весьма смутно — окружавший его мир утратил вдруг свою яркость и четкость очертаний, став продолжением кошмарного сна. Он не помнил, как заполнял заявление на увольнение, не отвечая на взволнованные расспросы Саны и не обращая внимания на мнущихся в коридоре Юнхо и Минги; не помнил, как вышел из редакции, машинально шагая к метро и сталкиваясь с незаметными теперь прохожими. Трудовой договор предписывал Сонхва срок отработки после увольнения, но он об этом не думал. Сонхва не знал, как будет приходить в редакцию еще две недели, занимая место в офисе как ни в чем не бывало, как не знал и того, каким образом собирается жить эти недели и все последующие; чувство вины, гнетущее и тягостное, давило на сердце безысходной тоской. Сонхва не знал, как будет жить с этим, жить с собой. Сонхва не знал и не понимал больше ничего. Лишь отперев входную дверь квартиры, он вспомнил, что Сан сегодня работает в ночную смену, а значит, днем наверняка будет дома. Впрочем, быть может, он ушел на свидание с Уёном? Сонхва внутренне сжался, содрогаясь от нового прилива страха и стыда. Уён общается с Хонджуном, Уён наверняка уже осведомлен обо всем и, конечно же, наверняка расскажет Сану. Чью сторону примет последний, встав между лучшим другом и любимым парнем? Неужели Сонхва потеряет всех, кто был ему дорог? «Заслужил. Ты заслужил.» Сделав несколько глубоких вздохов, Сонхва оттолкнулся от двери и включил свет в коридоре. Кроссовки Сана стояли на полочке под зеркалом, разбивая все надежды юноши на сеанс одиноких самобичеваний; с кухни неслось мерное гудение микроволновки. Бесшумно скинув обувь, Сонхва на цыпочках подкрался к своей комнате — и замер, ощутив чужое присутствие за спиной. Обернувшись, Сонхва увидел Сана, что стоял в дверном проеме, молча глядя на друга. — Сан-и, я… — жалко пробормотал Сонхва, не зная, как будет оправдываться. Сан шагнул вперед, и Сонхва сломался. Уткнувшись в плечо соседа, он рыдал навзрыд, захлебывался переполнявшей его болью, цеплялся за чужую футболку так, словно та была единственной спасительной соломинкой в океане, где бесповоротно тонул юноша. Сан успокаивающе гладил его по спине, шепча что-то утешительное, и Сонхва затихал, чувствуя, как на смену пронзительному отчаянию приходит безучастное отупение. Он не знал, как будет жить без Хонджуна.

***

Вся последующая неделя, которую Сонхва безвылазно провел в квартире, походила на долгую изощренную пытку. Каждое утро начиналось с того, что он слепо смотрел в потолок, отходя от счастливого забытья сна и возвращаясь в кошмар наяву; каждый вечер кончался тем, что он, не в силах опустить гудящую голову на подушку, подолгу слонялся по комнате, мучимый горестными мыслями. Глядя на проносившуюся за окном жизнь, Сонхва чувствовал себя всеми позабытым призраком, расплывчатым отпечатком давно погибшей души, по досадной ошибке оставленной на земле, где для него больше не было места. Догорало в долгом зное лето, вспыхивая последними звездочками астр на клумбах и наливаясь охристым золотом листьев, дышал урожайной спелостью отяжелевший предосенний воздух, но Сонхва этого не замечал — ничто из происходящего вокруг его более не касалось. Не утруждая себя расправлением постели, с рассвета и до заката он лежал ничком на кровати, и дни шли один за другим, пустые и мимолетные. К концу недели врожденная опрятность все же возобладала в юноше, и он, вздернув себя за шкирку, волоком оттащил свое нелепое и непослушное тело в ванную — не без помощи Сана, опасавшегося, по всей видимости, безрассудных фортелей со стороны друга. Наотрез отказавшись давать Сонхва даже безопасную бритву, Сан своими руками привел его в порядок, избавив, наконец, от колтунов в волосах и многодневной щетины, а затем, укутав в плед, отвел на кухню и вручил внушительную чашку супа. Несмотря на неделю, проведенную в питании водой и угрызениями совести, Сонхва не испытывал ни голода, ни благодарности к пластавшемуся другу, начисто лишившись каких-либо эмоций, но чашку исправно опустошил, не желая обижать Сана. До гарнира, правда, в тот день они так и не дошли — предложенная Саном тарелка была той самой, из которой ел Хонджун в то благодатное и далекое утро. Собрав осколки, перепуганный Сан проводил Сонхва в комнату, и юноша снова остался наедине со своими страданиями. Третья неделя добровольного заключения Сонхва ознаменовалась тем, что он все же нашел в себе силы выйти наружу — но лишь для того, чтобы приехать к дому Хонджуна, встретившему юношу запертой дверью и безмолвной темнотой окон. Промаявшись полдня у подъезда, Сонхва рискнул постучать к соседям, однако никакого результата это не принесло: высунувшаяся из пятой по счету квартиры старушка сообщила, что господин Ким отсутствует, когда вернется и вернется ли — неизвестно, а если всякие подозрительные охламоны и дальше станут ошиваться у дверей, то она вызовет полицию, и та уж самым подробным образом ответит на все вопросы. Спустившись на улицу, Сонхва набрал рабочий номер Хонджуна и услышал лишь отрывистый писк, свидетельствовавший о том, что номер этот более не действителен. На второй сим-карте Сонхва хранился личный номер Хонджуна, что дал ему когда-то lemon boy, но одна лишь мысль о том, чтобы ею воспользоваться, обдавала юношу волной почти физической боли. В крошечном кусочке пластика были заключены его самое большое счастье и самое большое горе, и Сонхва боялся даже подумать о том, чтобы вновь взглянуть на злосчастную переписку. Впрочем, Хонджун, конечно, давно заблокировал его везде, где это возможно — к чему ему и дальше пятнать себя этой гнусной историей? Нет, Хонджун должен двигаться дальше, забыв о вероломстве случайного любовника, и чем скорее это произойдет, тем лучше для них обоих. Засунув руки в карманы, Сонхва побрел к метро, оставляя позади квартиру редактора и остатки теплившейся в груди надежды.

***

— Ты уверен, что я могу оставить тебя одного? — в десятый раз спросил Сан. К концу третьей недели он внял уговорам Сонхва оставить его в покое и начать жить своей жизнью, и теперь стоял в дверях комнаты соседа, встревоженно глядя на того из-под стекол очков в форме сердечек. — Я не найду твое бренное тело висящим на люстре или что-то типа того? — У нас нет люстры, Сан-и, — слабо усмехнулся Сонхва, не сводя глаз с куска отстававших обоев в углу. — А наша хиленькая лампочка меня вряд ли выдержит. — Еще как выдержит, тощий стал, как сама смерть, — буркнул Сан, садясь на кровать Сонхва. — Слушай, я уже говорил — меня это вообще никак не обременяет. Если захочешь, я никуда не пойду, ты только скажи. Включим какой-нибудь тупой сериал, закажем пиццу, я сгоняю за пивом, и пусть весь мир пойдет на хрен — хочешь? — Да все в порядке, чертенок, иди, — Сонхва заставил себя улыбнуться, и Сан улыбнулся в ответ детскому прозвищу. — Ты свое уже отсидел месяц назад, так что теперь моя очередь распускать сопли. — Помню я, как ты тогда со мной носился, — хмыкнул Сан и улегся рядом, упираясь лбом в плечо друга. — А помнишь, как мы впервые накидались в десятом классе, когда меня тот Ли бросил? Ты еще сказал родителям, что собираешься готовиться со мной к экзаменам, а сам притащил откуда-то бутылку коньяка и в два часа ночи звонил Ли с криками, какой он говнюк и как ты его отметелишь при встрече? — Помню, — засмеялся Сонхва, опуская голову на макушку Сана. — А он пришел с друзьями, и отметелили нас они. — Так-то я тоже неплохо ему наподдал, — надулся Сан. — Он приперся потом в школу с фонарем под глазом; говорил всем, что с лестницы упал, ссыкун несчастный. — Да? А я уверен, что тот фонарь ему поставил именно я. — Тебя память с возрастом подводить стала, старик, потому что это совершенно точно был я. — Я старше всего на три месяца, мелкое ты исчадие! Смеясь и пихаясь, они завозились на кровати среди летящих из сталкивавшихся подушек перьев; улучив момент, Сонхва огрел Сана подушкой прямо по голове, и тот повалился на пол, запутавшись в покрывале. Сквозь оживление борьбы они не сразу услышали трель звонка в коридоре. Пытаясь отдышаться, Сан скинул покрывало и вернул очки на место. — Это Уён, я попросил его зайти, если опоздаю. — Поднявшись на ноги, Сан неуверенно взглянул на Сонхва. — Слушай, может, поговоришь с ним насчет… ну, всего этого? Я объяснял ему ситуацию, но, наверное, вам лучше пообщаться лично. Сонхва растерялся, боясь вновь проникнуться неверной надеждой. Уён был вспыльчивым и импульсивным, но у него было доброе сердце и готовность на все ради Сана. Что, если он и впрямь согласится передать Хонджуну сожаления Сонхва? Юноша не рассчитывал на прощение, но, по крайней мере, не хотел, чтобы о нем думали хуже, чем есть на самом деле. Выйдя в коридор, он столкнулся глазами с Уёном, нетерпеливо крутившимся у двери; завидев Сонхва, парень остановился и нахмурился. Сан скрылся в ванной, крикнув, что будет готов через пять минут, и Сонхва с Уёном остались одни. — Привет, — пробормотал Сонхва, вмиг забыв все, что собирался сказать. Уён смотрел на него исподлобья, не отвечая на приветствие. — Я согласился прийти только потому, что Сан-и уговаривал меня несколько дней, — сказал он наконец, подтверждая подозрения Сонхва. — Ну и потому, что именно благодаря тебе мы сейчас вместе. Но это не значит, что ты мне нравишься или что я готов простить то, что ты сделал с Джуном. — Я знаю, — торопливо кивнул Сонхва, — я только хотел объяснить, что это все произошло не по моей воле, я не… — В курсе я, можешь не рассказывать, — отозвался Уён. — Придурок ты, Сонхва, вот что. Ну хорошо, тебе были нужны деньги, и тебе было плевать тогда на Джуна и его репутацию, но чем ты вообще думал, когда связывался с Вонгом? Неужели ты не понимаешь, что теперь, когда Хонджуна обвинили в том, в чем он год назад обвинял Вонга, люди начнут сомневаться в правдивости его слов? Он потратил херову тучу времени на то, чтобы разоблачить старого урода и прекратить все то незаконное дерьмо, которым тот занимался, а теперь все пошло насмарку — из-за тебя, Сонхва. — Знаю, я все это знаю, боже! Голос Сонхва надломился и сорвался на высокой ноте. Отвернувшись, он зажал рот рукой и попытался остановить колотившиеся в горле слезы. Уён тяжело вздохнул. — Ладно, кончай ныть. Этот пронырливый ублюдок в любом случае нашел бы способ оболгать Джуна, так что ты просто оказался не в том месте не в то время. Ты себя так сожрал за эти три недели, что на тебя и орать-то как-то неудобно; хотя, — мстительно добавил он, — Джун выглядит немногим лучше. — Как он? — тихо спросил Сонхва, шмыгая носом. — Я приезжал к нему пару раз, но никто не отвечал, и соседи сказали, что его давно не было… — Он там больше не живет, — милостиво кивнул Уён. — Передал квартиру хозяевам и пока что перебрался ко мне с хёном, а завтра уезжает. — Что? Куда? — В Пусан, у него там своя студия. Хочет начать все с чистого листа в другом городе, вроде как. Ему уже предложили место в каком-то небольшом обозревателе — не редактором, конечно, но и не на улице безработным; так что с утра он уже отправляется туда. В Пусан, мысленно повторил Сонхва, уставившись в стену. Пять часов на поезде, шестьсот километров расстояния — пропасть между ним и Хонджуном обрела четкие единицы измерения. Сонхва не знал, что чувствует по этому поводу — боль ли от осознания того, что больше никогда его не увидит, или же облегчение от того, что теперь их пути разойдутся окончательно. В конце концов, это с самого начала было лишь нечаянной интрижкой, глупым экспериментом одурманенного соджу, жарой и одиночеством юноши — и вот теперь все подошло к логическому завершению. — Я с ним еще поговорю, конечно, а то на тебя смотреть жалко, — снова подал голос Уён, — но он упрямый, как осел, сам же знаешь. Сомневаюсь, что он простит тебя так легко. — Я о том и не прошу, — покачал головой Сонхва, и Уён непонимающе поднял брови. — Я просто… не хочу, чтобы он снова закрылся в себе и перестал верить людям. Не хочу, чтобы он думал, что не достоин взаимности, и что все это было лишь ради вытягивания информации. Он замечательный, он способен влюбить в себя любого, и то, что ему попался кто-то вроде меня… — Сонхва осекся от нового першения в горле, — …в общем, он должен знать, что все это между нами не было ложью. Уён склонил голову, задумчиво разглядывая Сонхва. Повисшее молчание было нарушено грохотом с другой стороны двери ванной комнаты; отперев замок, красный как рак Сан затолкал отломившуюся ручку на полку в коридоре и с независимым видом прошествовал к выходу. — Я не подслушивал, — разорвал он многозначительную тишину. — Просто облокотился неудачно. — Я так и понял, — заверил Уён, ухмыляясь. — Пойдем уже, горе мое луковое. Пока, Сонхва, и удачи тебе. И это, — вспомнил он уже на пороге, — Ёсану звякни насчет работы в центре, раз уж обещал. Проводив парней, Сонхва вернулся в комнату. Никаких сил на новые сомнения и тревоги у него уже не оставалось, а потому он погасил лампу и вышел на балкон. По бледно-оранжевому небосводу плыли обрывки облаков, задевая верхушки желтевших деревьев; из-за горизонта медленно выступала луна, еще молочно-прозрачная, но уже наполненная призрачным сиянием. Интересно, видит ли ее сейчас Хонджун? Сонхва подавил тихий вздох. Как бы далеко ни уехал бывший редактор, они по-прежнему будут ходить под одним небом; по-прежнему, глядя в широкий прямоугольник окна, Сонхва будет видеть полуобнаженный силуэт с сигаретой в тонких пальцах. Протянув руку, юноша коснулся теплого дощатого пола. Всего несколько недель назад Хонджун был здесь, стоял, облокотившись на ограждение и улыбаясь Сонхва своей яркой и лучезарной улыбкой. Заостренный нос, смешливый прищур, ниточки морщинок под блестящими глазами — как же сильно Сонхва любил улыбку Хонджуна. Кому теперь он будет дарить ее в Пусане?.. Когда Сонхва открыл глаза, он обнаружил себя на постели, освещенной рассветным солнцем. Потирая глаза и разминая затекшую шею, он нашарил под подушкой телефон и бросил взгляд на экран. Половина одиннадцатого утра, тридцать первое августа, последний день лета — должно быть, вчера он, устав от воспоминаний, в беспамятстве ушел с балкона и уснул, сам того не заметив. Спустив ноги с кровати, Сонхва прислушался. Квартира безмолвствовала, а значит, Сан до сих пор не вернулся со свидания. Что ж, хоть у кого-то в личной жизни все должно быть хорошо. Сонхва покрутил в руках телефон, постукивая пальцем по отсеку с сим-картами. Хонджун, наверное, уже собирается на поезд, а может, уже и уехал совсем, оставив в приморском городке неудавшуюся любовь и всю ту грязь, что вылилась на него по вине Сонхва. Пора было отпустить и забыть редактора, и юноша, поддавшись соблазну, в последний раз переключился на карту, хранившую его позор. В последний раз взглянуть на ласковые слова, адресованные другому, лучшему Сонхва, — а затем стереть все подчистую, удалив как из памяти телефона, так и из своей собственной. Почти сразу же на экран выскочило уведомление о новом сообщении. Перестав дышать, Сонхва нажал на знакомую иконку. Джуни 6:03 Привет, Сонхва Извините, что так рано, но я скоро уезжаю, так что Короче, Уён поговорил со мной И я хочу попросить прощения. Я не должен был рубить с плеча и не давать вам объясниться, но когда я увидел все те фото и скриншоты сообщений во всех этих статьях Если честно, тогда я подумал, что что-то такое и должно было произойти Ведь кто может захотеть быть со мной без скрытых мотивов? У меня и раньше были проблемы с доверием, я тяжело схожусь с людьми, особенно в контексте романтических отношений, и когда я решил, что ваши чувства были ложью В общем, мне было очень больно Но вы не виноваты в моих заморочках, и вы заслуживали того, чтобы вас выслушали и поверили, тем более что в конечном итоге это все действительно было просто идиотским недоразумением Поезд уходит в 9:00, если хотите, приезжайте на центральный вокзал Если нет, то все нормально, просто не отвечайте Спасибо вам за все И прощайте Сонхва размахнулся и зашвырнул телефон под стол напротив кровати.