Здравствуй, Чимин!

Юнги снова зашёл на эту улицу через несколько дней. Выделил себе 10 минут и закурил. Надо было подумать. Первый гон ещё только предстоял. Где и когда накроет, Юнги не имел представления и несмотря на уверения, что это дело житейское, почти волновался. Главным образом из-за "танцора", как он называл Парня Из Окна. Юнги слабо помнил его черты, но общий образ впечатался в память накрепко: щёки-рисовые облака, глаза-полумесяцы и смешные губы. И почему то розовое, всё вокруг него розовое, как самые лучшие мыльные пузыри. Как такое пачкать серыми буднями?! Надо было избавиться от этого образа заранее, перед гоном просто потому, что и так всё сложно. А сложное не стОит усложнять ещё больше, уж это он точно знал. Накануне вечером, лёжа в постели и глядя в потолок, Юнги попытался разобрать эту задачу и решить, как действовать дальше. Пойти ли завтра? Да, пойти. Для чего? Чтоб убедиться в случайности происходящего и выкинуть это всё из головы. Что там сегодня было у мамы с утра? Самодостаточность прекраснее любви. Для этого надо было снова прийти туда, постоять 10 минут, никого не встретить и с облегчением забыть, углубившись в дела и заботы. Юнги шагал и ёжился, словно кожу покалывало иголками. Сердце переворачивалось и делало кульбиты «Как цирковой,-подумал он,-как там у них: упал?-поднимись и сделай». От этого непривычного…волнения? покалывание только усиливалось. Когда Юнги подошёл к танцшколе, голова стала пустой, а по спине бегали мурашки. ..окурок он давно выбросил, начинать вторую не хотелось, шла восьмая минута и настроение стремительно падало. Это было нОво и неприятно. И в эту минуту в окне появился Чимин. Его лицо засияло, он закивал и замахал рукой. Окно однако не открыл. Юнги небрежно махнул в ответ и запалил зажигалку: вижу, мол, рад-не передать. Ну вот и повидались. Чимин вдруг немного отошёл от окна и прокрутил пируэт. Юнги чуть не упал от удивления. Моргал исподлобья. Круто! Чимин махнул ладошкой: видел, мол? Юнги кивнул: видел, видел. Чимин засмеялся, запрокинув голову и открыв шею, и начал крутить пируэты. Внезапно он остановился и уставился на пустое место около стены: Юнги ушёл. Время истекло. По дороге на работу Мин Юнги устроил сам себе допрос с пристрастием. Решил, что всё-таки будет приходить. Во-первых, это место почти по пути; во-вторых он получает минуты, которые раскрашивают будни яркими цветными пятнами, теперь уж это точно известно. Больше ничего хорошего не происходит, а оно должно происходить: так устроен человек! И если танцевальный затворник Чимин дарит ему эти светлые минуты, то пусть всё так и остаётся. В конце концов это единственная ситуация в его жизни не про деньги. Это тоже было важно. Гон начался этим же вечером. У Юнги был план из нескольких пунктов на этот случай. Первое-пойти в салон и сделать несколько проколов в ушах. Боль всегда отвлекает, поможет и сейчас. Второе-запереться в студии на ночь, деньги на этот самый крайний случай он откладывал несколько месяцев. Третье-выпить подавители, но прибегать к этому не хотелось. Четвёртое-просто выпить, однако были опасения, что от этого будет только хуже. В итоге хорошо сработали уже первых два пункта: боль действительно отвлекла, а работа ещё оттянула внимание. В итоге желание найти первого попавшегося свободного омегу прошло очень быстро. Однако Юнги догадывался об истинной причине и начавшегося так внезапно гона, и об истинной причине своей внезапной монашеской воздержанности (а какие были планы!) Это был Чимин. Когда Юнги впервые добрался до этой мысли, он даже расхохотался и подумал "фу, как стыдно нести такую чушь!" Но силуэт в окне снова и снова смеялся, запрокидывая голову и показывая шею, такую хрупкую и уязвимую, такую беззащитную и нежную, что Юнги только дрожал и втягивал ноздрями воздух, вспоминая. Через 5 дней уже поздно вечером он шагнул в темноту переулка танцшколы, сам не зная, что хочет там найти. Он постоял какое то время, ни о чём не думая. Поздний вечер везде тихо и пусто. Какое то время он смотрел на закрытые тёмные окна танцшколы, прикидывая, во сколько может обходиться обучение. Выходило ничего себе. И кем Чимин оттуда выйдет? Танцором? Юнги ухмыльнулся, продолжая вертеть в руках зажигалку, а потом вздохнул: сам то ты кто? Начинающий рэпер, по совместительству официант в забегаловке. Так себе перспективы... Вдруг Юнги замер. Краем глаза он заметил мелькнувшую в окне тень. Пауза. Показалось? И ещё раз. Там кто-то есть в такой час?! Юнги отделился от стены, пересёк улицу и тихонько толкнул дверь. Она неожиданно мягко подалась и он снова ухмыльнулся: ну и дела, разве так можно? Он вошёл и закрыл её, повернув блокиратор. Мягко двинулся вперёд, стараясь ступать осторожно и бесшумно. Прикинул расположение классов, поднялся по лестнице и повернул налево. Звуки стали слышнЕе: будто прыжки и мягкие перекаты. Тихо играла музыка. В коридоре он остановился. В зале слышалось дыхание и словно тихий плач..? Он осторожно вытянул шею и заглянул туда. Чимин стоял спиной, положив одну руку на пояс и локтем другой закрывая лицо. Чимин плакал. Слабо понимая, что делает, Юнги неслышно вошёл в зал и негромко сказал: -Здравствуй, Чимин! Тот всхлипнул от неожиданности и резко обернулся. Освещение в зале был выключено; пространство заливал свет фонарей с улицы. Лицо Юнги в нём казалось совсем бледным. -Здравствуйте, хён!-Чимин поклонился. -Откуда тебе знать, что я хён?-усмехнулся Юнги. -Я не знаю. -Не знаешь, что знаешь,-поддразнил Юнги. Они стояли друг напротив друга в пустом и тихом зале. В пустом и тихом мире. Юнги поначалу ухмылялся, потом ухмылка сошла и он наконец то смог разглядеть лицо Чимина. Разглядеть по-настоящему. Оно было зарёванным: глаза и нос припухли, лоб был потным, щёки блестели от слёз. Это было самое прекрасное лицо на свете. Это был самый прекрасный на свете опухший нос. Самые прекрасные опухшие глаза-полумесяцы-щёлочки. Самый прекрасный потный лоб со спадающими на него мокрыми прядями волос. Самые прекрасные щёки-облака с дорожками слёз. Юнги понял, что сейчас, вот прямо сейчас все его труды во имя аскезы пойдут прахом. Он сжал зубы и втянул носом воздух. И вот это было зря: Юнги впервые ощутил аромат Чимина. Он стал последним ударом, этот аромат: сливочно-медовый, сладкий как молоко. Лучше молока. Лучше мёда. Слабо понимая, что делает, Юнги протянул руку и большим пальцем провёл по краю губ Чимина. А потом рванулся, и, не видя ничего, взяв это самое прекрасное лицо в ладони, впился в опухшие пересохшие губы. Утонул, пропал в дурманящих медовых облаках. Он ставил на нежной шее младшего засосы, хрипя "мой, мой, ты мой, понял? ты мой, запомни". А младший снова заревел, вцепился в его запястья и прошептал "хён, я думал, Вы больше не придёте". И когда до Юнги дошёл смысл этих слов, он отстранился, ещё больше побледнев, и выбежал из зала, зажимая уши, чтобы не слышать плача Чимина. На улице он остановился, упёрся ладонями в колени и закричал. Кричал долго, пока не кончился воздух. Постоял, уняв яростно колотящееся сердце, и побежал домой так быстро, как только мог. Сегодня боль была важнее любви.