Одного поля ягоды

Дин лежит на спине, вытянувшись как солдат в узком спальном мешке, руки по швам. Раньше он часто спал в такой позе, чтобы Сэм мог уместиться рядом. Джон не тратился на трехместные номера, а порою и вовсе не находил денег на мотели, так что у его детей просто не было выбора: они спали, прижавшись друг к другу, и отлеживали конечности так сильно, что утром приходилось их растирать. Иногда даже бить. Дин хорошо переносит боль, потому что неоднократно наносил ее себе самостоятельно. Но то была боль физическая. Боль, которая сковывает руки и ноги Дина сейчас, не имеет отношения к неудобной жесткой постели и красным вмятинам от вездесущих локтей брата-подростка. — Дин, поговори со мной, — слова Новака звучат не как попытка привлечь внимание, а как мольба. Несмотря на тревогу и врожденное упрямство, Дин поворачивает голову, понимая, что не сможет бесконечно избегать человека, посмевшего уверовать в спасение его души. Кастиэль лежит слева, повторяя его позу, будто это поможет понять истинную природу напряжения, повисшего в воздухе. Винчестер не осмеливается посмотреть ему в глаза, потому что знает, что увидит в их тусклом голубом сиянии вину, которая Касу не принадлежит. — Это только моя вина, — он говорит шепотом, боясь, что голос подведет и сломается, обличив внутреннюю слабость. Больше всего Дин хочет встретить сопротивление, выслушать нудную нотацию и сорваться на крик, но встречает лишь терпение и тишину. Новак молчит, не давая возможности распалиться. Ясно, нотация случится позже, когда он решит, что пришел подходящий момент. Правильно пользоваться тишиной Винчестер научился еще в юности, когда Джон находил его тесты с плохими оценками и уходил, хлопая дверью. Примерно тогда же он научился считать себя тем, кого не следует спасать. Возможно, именно вечера без отца, которые Дин проводил глядя в потолок и размышляя о своей неполноценности, заставили Сэма учиться лучше, чтобы не стать еще одним семейным разочарованием. И Сэм не стал. Но Дин все равно сокрушается из-за того, что не смог дать ему безмятежное детство. Не смог заставить себя прилежно учиться, чтобы Джон не психовал и обеспечивал стабильность семьи. Если бы Дин был старательным, отец, захваченный тоской после гибели Мэри, не обращался бы к бутылке так часто. Не пропадал бы по ночам. Не разбился бы прошлым летом. Получается, Дин облажался по всем фронтам. — Именно я привел Сэма к Кроули, когда увидел стоимость реабилитации. Руку пришлось ломать второй раз… — А кто сломал ее в первый? — с вызовом спрашивает Винчестер, довольный тем, что получил повод доказать свою абсолютную виновность. — Из-за кого Сэмми подсел на травку во время учебы? — Дин, не торопись с выводами. — Думаешь, он не рассказал, что познакомился с тобой в стэнфордском притоне, когда не поехал в Канзас на каникулы? Той зимой отец свалил, а я привел домой подружку, имя которой уже не помню. И сказал Сэму не приезжать. — Ты не несешь ответственность за чужие решения. Он мог ограничиться алкоголем. — Несу! — Нет, не несешь. Жизнь Сэма сложилась так, как он захотел, понимаешь? Он хотел работать на Кроули. — Если бы я был хорошим братом, то у него даже не было бы нужды работать на Кроули! Я до усрачки великолепен, когда дело доходит до разрушения чужих жизней! — хрипло перебивает Дин. Еще немного и он позорно расплачется от отчаяния и пресыщения собственной ядовитостью. Чтобы сдержаться, он смотрит на тело Каса, изучает плавные линии ребер, торчащих под натянутой тканью рубашки, трусливо избегая зрительного контакта. — А теперь послушай меня, Дин, — со вздохом говорит Кастиэль, поворачиваясь на бок и опираясь на локоть. — Я бросил курить, потому что одного твоего присутствия достаточно, чтобы я был спокоен. Мне нравится любить тебя, даже когда ты намеренно груб. По лицу Дина предательски ползут слезы, крупные, теплые, быстрые. Зачем Новак его доводит? — Ты показал, что я заслуживаю прощения, и сделал меня счастливым, хотя совсем недавно я думал, что уже никогда таковым не стану. — Кас, пожалуйста, остановись, — шепотом просит Винчестер. На задворках сознания он необъяснимо горд, что смог осчастливить хотя бы одного человека на гадкой протухшей планете, но одновременно Дин не может в это поверить. Он — опора, фундамент, защитная стена, если угодно, но не тот человек, с которым остаются после войны или перестройки. Он — дно, от которого с силой отталкиваются. — Я люблю не только твою доброту или... — Кас вдруг прерывается и шмыгает. Странно, но холеный мальчик тоже решил пустить слезу. Какие же они оба жалкие сопливые дураки. — Или щедрость. Твои страхи тоже достойны любви. Твоя боль. — Ты говоришь так только из-за чувств. Если бы не они… — Прости, но ты ошибаешься. Не ищи в себе изъяны. Если они и есть, я принимаю их. Дай шанс доказать это, откройся мне. — Кас, я попытался бы, но… у меня нет слов, — со стыдом признается Винчестер. — Слова мне не нужны, — усмехается Кастиэль и робко тянется к его губам, словно боится отторжения. Лет восемь назад, когда одна из пассий читала вслух романы перед сном, Дин услышал фразу "сердце делает кульбит". Сейчас, рядом с Касом, сердце Дина ведет себя как слизняк на сабвуфере. Он хочет этот чертов поцелуй. Разумеется, любвеобильный Новак дает больше, чем короткое прикосновение губ. Углубляя поцелуй, он придвигается ближе, беспардонно залезает на Дина и прижимается к нему грудью, не оставляя пространства для отступления. Хитрый жук. Судя по всему, он копирует классическую винчестерскую стратегию "не получается объяснить — покажи на практике". Подходит для всех, у кого в голове опилки. — Произошло недоразумение. На самом деле, мне нужно одно слово, — с улыбкой шепчет Кас. — Хочешь, я о тебе позабочусь? — Да, — выдыхает Дин, потому что знает, что это единственный правильный ответ. Потому что знает, что заслужил двойную порцию заботы, даже если по привычке не верит в подобную чушь. Кастиэль издает тихое довольное урчание, отталкивается руками от кровати и садится на бедра Дина с лицом человека, выигравшего миллион в лотерею. Винчестер пялится на его распухшие губы, покрасневшие в уголках из-за соли, чтобы случайно не посмотреть ему в глаза. — Поможешь? — спрашивает Кас и вытягивает руки, будто требует крепкое объятие. — Конечно, — Дин приподнимается на локте, — давай, не стесняйся, сладкий. Кастиэль неразборчиво ворчит, скорее всего, пару ругательств в адрес мудака, не вовремя включившего браваду, и снимает с него футболку. Дин плюхается на спину и наслаждается тем, как матрас пружинит. Просто охуительный матрас. Наверняка стоит больше, чем механики Среднего Запада получают за месяц. Пока Винчестер размышляет о неразумно дорогой покупке, Новак бросает футболку на ковер, выпрямляет спину и начинает торопливо расстегивать свою драгоценную голубую рубашку. Поначалу Дин наблюдает за пальцами и пуговицами равнодушно, потому что не считает избавление от одежды частью прелюдии, но Кас, зараза, где-то научился раздеваться красиво. Возбуждающе. — Мизинчик еще оттопырь, наследный принц, — бурчит Винчестер с напускным недовольством. Это максимум природной дерзости, позволительной человеку с выпотрошенной самооценкой и мокрым от слез затылком. — Люблю, когда ты испытываешь мои нервы, — Кас кидает рубашку на пол, — люблю тебя. Этих слов достаточно, чтобы Дин растерял малодушное нахальство и почувствовал себя оконфузившимся идиотом. Отношения с ним обречены на провал. Рано или поздно Кас прозреет и сбежит вместе с котом, усыновленным кактусом и глупыми признаниями, в которых виновата банальная вспышка гормонов. Размышляя о неизбежном разрыве, Винчестер не замечает, как его потертые джинсы падают на пол к шортам Каса, как одна рука стягивает белье, пока другая приподнимает его окаменевшие бедра, облегчая задачу, словно весь мир сжался в маленькую точку на потолке. Реальность становится более ощутимой, когда раздевшийся Кастиэль садится на пятки слева от Дина и вздыхает, быстро вытирая соленые дорожки с лица кулаками. Странно видеть его таким — воодушевленным, но расстроенным, жаждущим, но не возбужденным. Краснея от стыда, Винчестер грызет себя за дикое желание вцепиться в холеного мальчика и никогда не выпускать его из поля зрения. Он должен оттолкнуть Каса. Освободить. Но вместо этого Дин закрывает глаза и сгибает ноги в коленях, пытаясь закрыться. — Все хорошо, — Новак наклоняется и целует его солнечное сплетение, — мы можем прекратить в любой момент. — Можем, — даже после четырех видов алкоголя и двух пачек дерьмовых сигарет, уничтоженных за ночь, Винчестер звучал не так хрипло и подавленно. Сдержанный плач убивает голосовые связки. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает Кас, мгновенно насторожившись. Да, Дин хотел бы. Но уже не потому что нежность приводит его в замешательство, а из-за растущей в геометрической прогрессии тревоги. Если он чувствует к Касу что-то истинное, романтическое, то должен сказать "оставь меня, пока не утонул с головой", но Дин эгоистично говорит: — Нет. Слезы вновь застилают глаза. Дин Винчестер — самовлюбленный придурок, готовый только брать, и никогда не возмещающий потери. Как отец. Как сотни других самовлюбленных придурков, не заслуживающих, чтобы Кастиэль Новак гладил их грудь, нарочно задевая затвердевшие соски в стремлении сделать приятно. От вихря противоречивых ощущений у Дина дрожит внутренняя сторона бедра, словно он испугался и замерз одновременно, дрожь опускается от груди к пупку, каждый волосок на теле встает дыбом. Возбуждение сливается с нежеланием портить послужной список Каса, для которого секс символически значит больше, чем для Дина Импала и самостоятельность. Благодаря правильным любовным прикосновениям теплых губ и ладоней, возбуждение выигрывает. Кас не дразнится, а лелеет размякшего Дина медленно, чувственно, вдумчиво. У него нет цели раззадорить и заставить просить о большем, только успокоить и спровоцировать взрыв гормонов счастья в финале. Интересно, кто научил его безошибочно находить чувствительные точки на шее? Если это был Бальтазар, то Дин пошлет ублюдку букет из клубники в шоколаде или что-то более дешевое, но не менее вульгарное. Если Эйприл… Ну, Эйприл получит флешку с записями стонов Каса. Или нет. От одного только воспоминания о редких чудесных звуках, издаваемых Новаком, можно словить крепкий стояк и вспотеть, стерва их недостойна. К тому же, у нее нечему стоять. — Мы продолжаем? — спрашивает Кастиэль, явно довольный тем, что заставил член Дина подняться без особых ухищрений, только с помощью мокрых поцелуев и поглаживаний. Гордец же не знает, что его находчивый парень вдобавок проигрывает в голове недавнюю пусть и успешную, но несуразную попытку удовлетворить их обоих. — Только если ты уверен, что из этого выйдет толк, — бормочет Дин. Кас измученно стонет и с силой трется лбом о его грудь и ребра подобно разозлившейся с голодухи кошке, задевая кожу мокрыми ресницами и щекоча ее длинной челкой. — Ты считаешь себя всецело безнадежным, но я готов с этим работать. — Кас, ты все равно меня не спасешь. — Тебя не нужно спасать, — фыркает Новак. — Ты в порядке. Просто нехорошие люди годами заставляли тебя считать иначе. — Ага, но… — Заткнись, — сделав сучье лицо, Кас ложится на Дина и требовательно целует его, сжимая пальцами плечи. Очевидно, спорить больше нельзя. Посасывая настойчивый язык, Винчестер машинально обнимает талию своего неуемного парня ногами и притягивает его ближе к себе. Может, разум и не готов капитулировать, а вот тело хочет сдаться и заявляет об этом вполне доступно. Тело хочет прижаться к Новаку, хочет почувствовать давление его члена на скользкий от выделившейся смазки живот, а не тратить ресурсы на самоедство вместо любви. Но Кас неожиданно отстраняется. — А теперь отпусти меня. Нужно кое-что взять. — Нет, — капризно стонет Дин, сильнее сжимая Каса ногами, и трется об него членом как подросток, дорвавшийся до взрослых удовольствий. — Отпусти, иначе тебе будет больно. Это весомый аргумент, так что приходится позволить Новаку выскользнуть из объятий. Без него холодно. С другой стороны, смахнув слезы, Дин получает возможность полюбоваться своим парнем, пока тот копается в рюкзаке. И прикоснуться к себе в качестве бонуса. Приглушенный свет лампы над кроватью выгодно подчеркивает изгибы, которые Дин любит украдкой разглядывать, хотя никогда в этом не признается. Или признается, если Кас, вернувшийся с небольшой сумкой и подушкой с кресла в руках, вколотит в него поэтичность. — Перевернись на живот. Подложи это под себя. — Кроули не засудит нас за порчу имущества? — пытается шутить Винчестер. Но команды, разумеется, выполняет. В шикарные дорогие подушки грех не впечататься лицом, да и другими частями тела тоже. — У Фергуса не было бы примерно трети имущества без моей помощи, мы имеем полное право обкончать весь дом. Если ты согласен, предлагаю начать с гаргулий. Дин громко прыскает в сатиновую наволочку. Порою Кас изрекает очень смешные бредовые вещи. Прелесть в том, что данный индивид действительно может пойти и осквернить пару ненавистных ему статуй, если получит одобрение идеи. Позади раздается щелчок пластиковой крышки и прерывистое дыхание. О, черт. На Дина обрушивается паника. На мучительно долгое мгновение он словно видит себя со стороны, голого и нелепо задравшего задницу, спасибо, что хоть недавно выбритого. Шутка про гаргулий была лишь отвлекающим маневром — хитрый Кастиэль уже смазал пальцы и прижимает один к чувствительному кольцу мышц, обводит края, осторожно надавливая, и проникает внутрь. — Кас! — всхлипывает Винчестер, уже не понимая, какая эмоция взяла над ним верх. Ему знакома грубость, немного знакома нежность, но то, что творит Кастиэль, выходит за рамки прежнего опыта. Усилием воли Дин заставляет себя убрать руки под голову. — Блять… — Тебе больно? Холодно? — Кас замирает. — Нет. Пожалуйста, продолжай. Новак всегда выполняет вежливые просьбы. Первые ощущения неприятны, но если расслабиться, растяжение не кажется болезненным. Мышцы довольно податливы, ведь Дин лукавил, говоря, что не экспериментирует — периодически ему не хватало стимуляции, и тогда в ход шли пальцы, минимум, два. Судя по удивленному звуку и нарастающему напору, Новак догадывается, чем он тайком занимался в соседней душевой кабинке. Винчестер теряется. Два, а позже три ухоженных пальца, которые ласкали других мужчин и женщин, аккуратно растягивают его. Дин прячет лицо в складках наволочки, зная, что просто не выдержит, если оглянется через плечо и увидит Каса, наверняка закусившего губу. Лучше едва дышать, вбирать носом пыль и запах собственного благоговения, выделяемого каждой клеточкой кожи, и не отвлекаться на мысли из серии "мы оба просто взяли последний товар на полке". Хотя Винчестер не отказался бы стать последним приобретением Каса. Он не хочет, чтобы кто-то другой однажды начал гадать, научился ли Кас чему-то у бывшего парня с плантации, и будет жариться за вспыхнувшее собственничество в аду. С другой стороны, если при жизни ему полагается столь восхитительное блаженство от давления на простату, то адский котел того стоит. — Дальше, — на выдохе просит Винчестер, не сдерживаясь и насаживаясь на пальцы. Господи, он не сможет больше спокойно смотреть на то, как Кастиэль печатает или играет в компьютерные игры. Никогда. Кас медленно разводит пальцы в последний раз, убеждаясь, что может переходить к следующему этапу, и оставляет Дина пустым. Нахрена он громко копошится в сумке? Смазка уже лежит на покрывале. — Что ты делаешь? Ищешь резинку? — А не должен? — с улыбкой в голосе говорит Кас. — Если ты думаешь, что я не пекусь о безопасности, то ошибаешься, я не из этих. Сложно понять, что впечатляет сильнее — юмор Каса, построенный на ехидных отсылках, или его предусмотрительность. Слыша шелест разрываемого пакетика за спиной, Дин ловит себя на мысли, что не боится того, что сейчас произойдет. Да, почти три года назад Джон спалил его на коленях чувака с работы на заднем сидении Импалы, и от воспоминаний о том вечере голова начинает фантомно болеть, но теперь это кажется несущественным. Это не имеет никакого отношения к лохматому голубоглазому парню, раскатывающему презерватив по члену идеального размера. — Надеюсь, ты не считаешь, что я пользуюсь твоим состоянием, — Кастиэль нависает над Дином, опершись на левую руку, так низко, что жар его тела можно почувствовать поверхностью кожи. — Так что если ты передумал… — Давай. Я хочу этого, ну же, — бормочет Дин в мокрую от слез подушку. Он не может перестать плакать, не когда Кас со вздохом толкается внутрь. Чувство, что загорелось под ребрами несколько дней назад, мгновенно усиливается. Винчестер ломается. Поддается. Его заполняют эмоции, его заполняет Кас, и Дин открывается этому, расслабляясь и принимая, потому что влюблен до беспамятства как идиот. Приятная боль от толщины члена Каса обостряет все ощущения, это как гнать на Импале по трассе, слушать классический рок и трескать пирог одновременно — если не божественно, то близко к чему-то такому. Погрузившись до конца, Кастиэль наваливается на Дина, просовывает правую руку под его шею и прижимается грудью к взмокшей от волнения спине. Через секунду он начинает двигаться. Только потребность хрипло заглатывать воздух помогает Винчестеру, утомленному интенсивностью дня, оставаться в сознании. Дело не в Касе, дело не в трепетном проникновении, а в самом Дине, вообразившем, что на земле не осталось ни одной вещи, способной его удивить. Между глубокими толчками, ругательствами в подушку и сдержанным мычанием он вдруг вникает в то, что Кастиэль пытается донести. Дин долго считал, что его нельзя полюбить, но Кас любит. Этим пронизан каждый его стон, холодящий затылок. Джон говорил, что с Дином нельзя быть мягким, иначе он отобьется от рук, но Кас мягок. И часто до глупого нежен. Всякий раз, когда Дин громко дышит сквозь сжатые зубы, Кас начинает ласкать языком его ухо и шептать свои глупости в мокрый соленый висок, окончательно изменяя диапазон восприятия. Хочется верить каждому его слову, спрятанному в ускоряющемся темпе и поцелуях. Кажется, Дин научился его понимать. — Кас, я хочу видеть тебя, — надломленным голосом признается Винчестер, подаваясь назад, чтобы крепкие бедра вбили в него еще немного понимания. Новак сбавляет амплитуду. — Ты готов… увидеть, что тебя любят? — в прерывисто заданном вопросе прячется добрая насмешка, но Дин понимает, что сам в этом виноват. — Пожалуйста, — просит он, не добавляя "не заставляй меня признать это так быстро". Когда Кас выходит, ласковые руки помогают Дину перевернуться и вытаскивают из-под него влажную от смазки подушку и покрывало. Это жест чуткого человека, и Винчестер поблагодарил бы своего парня за любезность, если бы не увлекся изучением его тела. Взгляд скользит по загорелой шее, по потным плечам, по тонкой дорожке темных волос чуть ниже пупка. Перед Дином внешняя красота Кастиэля сливается с внутренней, и этот убойный коктейль называется словом, намного более ценным, чем вожделение. Это не страсть к оболочке. Это страсть к душе, что ей управляет. Отдышавшись, Кас закидывает ноги Дина себе на плечи и водит горячей головкой по его промежности. Еще немного, и Дин опоздает. — Кас... Погоди, — он вслепую хватает Новака за руку, — сними резиновую хрень. — Это небезопасно, — Кас хмурится, но замирает, кусая губы до красноты. Чертов зануда. Нет никаких сомнений, что его здоровье в полном порядке. — Я чист, проверялся перед приездом в Калифорнию. Ты? — В начале апреля. Я чист. — И что нам мешает? — Блять, ничего не мешает, — рычит Кастиэль, подозрительно яростно избавляясь от лишнего слоя. Пока он смазывает член дрожащими от предвкушения руками, Дин с ухмылкой мнит себя победителем. Но недолго. Ровно до того момента, как Новак полностью входит в него и покачивает бедрами, заставляя забыть свое имя и причины, приведшие к близости на охуенном матрасе. Сегодня Дин точно лишится рассудка. Двигаясь издевательски плавно, Кас нависает над ним и с громким стоном закатывает глаза. Дин жалеет о попытках закрыть лицо. Оказывается, отрешенные холеные мальчики весьма впечатлительны, когда вставляют механикам с хорошей растяжкой. Лиза бросит йогу или даже застрелится, если узнает, что ее любимый и бывший во всех смыслах ученик достался мужчине. — Давай смелее, Кас, ты же так давно хотел меня трахнуть, — принципиально подначивает Винчестер, ерзая на сатиновой простыни и сжимая предплечья Каса потными ладонями. Нельзя упускать возможность вывести своего парня из равновесия и узнать, каков он, когда отпускает контроль. Контраст поразителен. Сорвавшись, Кас издает отчаянный звук, разгоняется и начинает вбиваться в Дина, озверело сжимая пальцами его бедра. Жжение усиливается, но боль воспринимается как очищение, как усилие, необходимое, чтобы разбить скорлупу, в которой человек прятался долгие годы. Темнота, расцветающая в синих глазах, завораживает, заставляет напрячь поясницу и податься навстречу новому дикому темпу. Кас больше не любит Дина, а желает им завладеть, но Дин знаком с подобным влиянием эйфории, поэтому не беспокоится, что грубость станет константой. Сквозь шум сердцебиения в ушах он слышит неприличные громкие звуки, которые обычно прячет от партнеров, боясь показаться слишком податливым. На этот раз в них нет ничего унизительного. Новак, скорее, сочтет каждый вскрик за комплимент, а широкие взбухшие царапины от коротких ногтей, появившиеся на загорелой коже, будет носить как награду и напоминание о том, что он сделал с Дином Винчестером. Двигаясь медленнее, но с прежним напором, Кастиэль наклоняется и тянется за поцелуем. Сухие губы касаются сухих губ, но глубокие толчки мешают им соединиться. Разозлившись, Кас тихо рычит и наклоняется еще ниже, пользуясь гибкостью, за которую должен зачислить на счет Лизы-инструктора-по-йоге миллионы. Он не целует Дина, а дышит им, кусаясь в попытке поймать губы, и это самая горячая вещь, что он когда-либо делал. Даже круче привычки выгибать бровь после дерьмовых шуток, из-за которой кое-кто пару раз задерживался в душевой. — Да блять! — шипит Кас, отстраняясь. Дин думает, что ругательства тоже вполне горячи, но угол и глубина проникновения меняются, поэтому его рот говорит о другом: — Обещаю, мы… Ох, черт, еще. Да. Мы… сможем целоваться и позже, — Дин запрокидывает голову, жадно глотая воздух. Он хочет получить больше прицельных толчков в простату, и готов пообещать что угодно. — Сколько. Хочешь. — Хорошо, — Кас тепло улыбается. Хочется протянуть руку и убрать с его лица глупую челку, чтобы слипшиеся от пота пряди не мешали смотреть в глаза, но Винчестер способен только на ответную улыбку. Высохшая на щеках соль стягивает кожу. Потратив последние капли воли на то, чтобы прижать ноги к груди, Дин впивается пальцами в икры и мычит, принимая любовь Кастиэля внутри себя. Конечно, стоило бы попросить сменить позу и наконец уделить внимание своему члену, пачкающему смазкой живот, но не быть поглощенным обожанием Новака невозможно. С одноразовыми партнерами Дин гнался бы лишь за разрядкой, а с Касом он млеет, оттягивая окончание. Шлепки кожи о кожу слишком приятно звучат. — Скоро, — виновато предупреждает Кастиэль, что совершенно бессмысленно. Сбившийся ритм прямо говорит, насколько он близок к финалу. — Выпусти. — Нет, — стонет Дин и вцепляется в его плечи. — Выпусти! — В меня. Даже перед оргазмом Кас умудряется фыркнуть, закатывая глаза. Винчестер за это его и любит. Кастиэль познал почти все его грани, попробовал вкус его пота, слез и предсемени, и не отворачивается от него, при этом всегда оставаясь маленькой стервой. Возможно ли бояться переезда, если готов провести с человеком всю жизнь? Чертов Кас делает Дина слишком сентиментальным. После нескольких резких толчков он всхлипывает и кончает глубоко внутри Дина, что никогда не было позволено кому-то другому. Тепло и пульсация оказываются ошеломительными. Почувствовать это именно с Касом было лучшим выбором Винчестера, привыкшего к неприятно пахнущему латексу, случайным перепихам и поцелуям, за которыми не стоит ничего кроме похоти. От одной мысли о новом понимании нужности и принадлежности он уже готов кончить, но приходится помочь себе рукой. Кастиэль двигается до последнего, смущенно краснея из-за хлюпающих звуков, и останавливается, только когда Дин измученно стонет и сжимается вокруг него, выплескиваясь на живот. — Ну и пиздец, — только и может выдохнуть Винчестер, обхватывая ногами талию своего парня. — Ты в порядке? — дрожащим голосом спрашивает Кас. Пытаясь собрать мысли в кучу и не потерять ни одного вывода, сделанного за сегодня, Дин притягивает его к себе и смазанно целует. — Это положительный ответ? — Ну, конечно, чувак. Секс — это твоя стихия. — Рад, что ты заметил. Теперь я могу выйти? — Нет, не сейчас. Еще немного, — капризничает Дин, сжимаясь и улыбаясь, когда Кастиэль громко охает. — Ладно, выходи, пока не стало больно. И отнеси меня в душ, я не доверяю своим конечностям.

***

На плантации Дин никогда не лез к Касу в душевую кабинку, боясь, что прижмет его к заплесневелой стене. Или что Кас добровольно упадет на колени, а позже будет страдать из-за болезненных обличающих синяков. Или что веселье испортит какой-нибудь Виктор. Условия на плантации ужасны и действуют на либидо пагубнее, чем кризис ориентации, вызванный столкновением вбитой Джоном программы и желанием попробовать Каса на вкус со всех сторон. К счастью, в уродливом доме Кроули душ чище, чем операционная, в которой Дин оказался после того, как отец познакомил его со своей весьма убедительной аргументацией, поэтому Новак все же оказывается прижатым к гладкой плитке и зацелованным в знак благодарности. А Дин оказывается вымытым гелем с запахом летнего поля. — Первое, что мы сделаем в Канзасе — наймем горничную. Круто, когда к ногам ничего не прилипает, — устало сообщает Винчестер, шлепая по полу старой спальни Каса мокрыми стопами. — Обязательно, — обессиленный Новак плюхается на кровать, залезает под покрывало и зевает. Парня явно разморило, так что стоит обнять его и убаюкать, чтобы подумать в тишине, — но только если перестанем прогуливать работу. — Черт, я надеялся, что ты станешь знаменитым художником, и мне не придется работать вообще. — Я могу сказать, что люблю тебя? — Технически ты уже это сделал, — Винчестер ложится рядом с Касом, притягивает его к себе и зарывается носом в длинные влажные волосы. Парикмахер. Срочно. — Ну, и показал тоже. — Верно. Тебе понравилось? Есть что сказать? — сонно бормочет Кастиэль. О, в голове Дина роится куча важных комментариев, но выдать прямым текстом получится лишь что-то вроде "мне понравилось все, если отмести тот факт, что сегодня я исполняю роль бревна". Кас заслуживает большего. За рыхлое чувство комфорта рядом с этим чудны́м человеком Дин согласен расстаться с привычкой изображать дурачка, но это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Оценив молчание с точки зрения самокритики, Кас вздыхает. — Извини. Я не должен выдавливать из тебя слова. Пора ложиться спать. Винчестеру становится неловко. Бог задумал его тупицей, не склонным к душевным разговорам и откровенным признаниям, поэтому он выражается как привык — поглаживанием по спине, поцелуем в лоб и легким шлепком по упругой заднице Каса, соблазнительно торчащей из-под покрывала. Удержаться было просто невозможно. — Так вот, во сне ты не пердишь, в постели хорош, а что там у нас в гороскопе? — Дин. — Ладно, тогда другой вопрос. А ты… всегда сверху? — Нет. Я там, где должен быть, — серьезно отвечает Кастиэль, мгновенно повышая привлекательность своей задницы на тысячу очков. Возможно, уже завтра на нее будет объявлена охота. — А теперь спи.