Тише воды, ниже некуда

Голос преподавателя скрипел так, что Антоновой думалось, будто она трясётся в ужасно старой повозке на груде сена. Дорога убита, а лес вокруг шумит, напевая колыбельную. От мерного гудения жизни, сыплющейся в глаза пыли и скрипа хочется спать. Связь с реальностью рассыпается, как рассыпается сознание в моменты отчаяния. Антонова была тогда так доведена до отчаяния, что не смогла среагировать на голос Григория Петровича. Она смотрела в окно, пока Алиса не ткнула её в бок карандашом, безобразно громко цокая. Внимание аудитории сосредоточилось на Вале. — Валентина, Вы с нами? — блондинка никак не могла сфокусироваться. Она видела у доски силуэт, который уплывал из воспалённого мозга быстрее, чем материал очередной скучной лекции. Тяжесть в висках была сильнее всего остального. Остальные студенты у доски видели преподавателя, который замер с мелом в руках. Профессор Сокольский вёл у студентов курс по психосоматике и психологии телесности. Дисциплина была одной из ведущих для будущих клинических психологов, однако пары были практически испытанием на стойкость. Почти всегда мужчина был настолько скучным, что обязательно кто-то на паре засыпал, а кто-то — выпадал из реальности. Вале, в отличие от многих других, профессор нравился, хоть и читал нудно. Она понимала: ей это нужно. Просто необходимо. И всегда — абсолютно всегда — она была внимательна и активна на парах, даже помыслить не могла о том, чтобы отвлечься. Но в тот день, как на зло, даже невероятными усилиями она не слушала. Дополнением ко всему, Валя была целиком поглощена перипетиями жизни, что концентрация вообще на чём-то другом отсутствовала напрочь. — Валентина? — повторение её имени из его уст послужило разрядом молнии для Антоновой. Девушка выпрямила спину, и взглядом уткнулась в тетрадь, куда так ничего и не записала. От пары прошло около сорока минут, о чём сообщали часы на белой, точно лист бумаги, стене. Ещё больше, чем столько же, оставалось до конца. А студенты уже не слышали собственных внутренних голосов. — Простите, — Валя откашлялась, прогоняя долгое молчание. Мысли судорожно заметались активнее прежнего, и она попыталась за секунду успокоить их так, чтобы было можно вести диалог. — Повторите, пожалуйста, вопрос. Антонова не смотрела профессору в глаза, потому что чувствовала неловкость. Она ощущала, как внимательные одногруппники осматривают её с ног до головы. А от столкновения взглядами с Сокольским она бы могла умереть на месте. Румянец проступил так, что его заметили и последние парты тоже. — Дайте определение алекситимии, — профессор был спокоен. Он облокотился на свой письменный стол и чуть приспустил очки на нос: человеком он был дальнозорким, и так Валю было лучше видно. — Алекситимия в психологии рассматривается не как расстройство, — Антонова представила страничку учебника, куда половину прошлой ночи бездумно пялилась. Буквы не складывались в слова никак, но она очень надеялась на свою фотографическую память, — а как личностная характеристика, при которой человек не способен описать и понять свои чувства и эмоции. — Прекрасно, — Григорий Петрович кивнул; ответ его полностью устроил. — Вы можете привести пример алекситимии? — Алекситимичными могут быть родители по отношению к ребёнку. Ребёнок жалуется на то, что родители не проявляют нежности, ласки, не говорят, что любят его. Однако родители с алекситимией не понимают, что не так: они покупают ему игрушки, кормят, одевают, водят на кружки и секции. То есть они не осознают того, что ведут себя с ребёнком холодно, а приоритетом считают закрытие его базовых физических и материальных потребностей, — Валя остановилась в тот момент, когда поняла: история сводится к тому, что она пихает и пихает в неё термины, пытаясь перебить ими главную мысль. Она выдохнула, но взгляда на преподавателя так и не подняла. Алиса, сидящая рядом, после того, как снова начала дышать, проговорила лишь «ого». Раньше Валя восприняла бы это как комплимент, но тогда об однокурснице даже и не думала. Профессор какое-то время выдерживал паузу, затем снял с себя очки и — как стало понятно по звуку — спустился с кафедры. — История у Вас получилась совсем грустная: оба родителя с алекситимией — это катастрофа, — профессор добродушно усмехнулся, осматривая аудиторию. Студенты нехотя его поддержали и улыбнулись. — У кого-нибудь есть другие примеры алекситимии? — Не катастрофа, а среднестатистическая семья, — Валя не хотела, чтобы её услышали. Она откинулась на спинку сидения, прикрыла глаза и попыталась выкинуть из головы весь мусор. × — Я не понимаю, зачем ты съезжаешь. Места много, оставайся, — Мариша упала на кровать, почти на вещи, которые Антонова опять распихивала по большой дорожной сумке. Она надеялась, что так сможет остановить подругу. Раньше у неё совершенно не получалось отговорить ту от глупостей, поэтому сейчас она хваталась за любую возможность. — Чутьё мне подсказывает, что мать и на тебя скоро выйдет, — Валя скривила губы. Мысли о матери каждый раз откидывали её куда-то далеко, где она совсем не хотела находиться. — Я её не боюсь, — Мариша улыбнулась своей чудесной улыбкой, которая всегда поднимала внутри Вали стаю бабочек. Антонова на секунду присела рядом с подругой и обняла её за плечи: — А я боюсь. За тебя. Не хочу, чтобы она доставила тебе проблем, — Валя чмокнула её в нос и, пока Мариша ничего не добавила, продолжила собирать вещи. Только уже с удвоенной скоростью. Мариша была давней подругой Вали: они знали друг друга ещё со школы. Вместе они прошли столько, что, казалось, обеим было лет по сто, а не чуть за двадцать. Мариша часто выручала Валю, помогала ей, и Антонова — откровенно — часто этим пользовалась. Против матери она могла идти лишь тогда, когда знала, что за спиной стоят друзья. А Мариша всегда стояла за её спиной. Но в тот момент Антонова чётко осознала, что больше не может прятаться за ней. Что должна дать подруге возможность быть просто подругой. Мариша, конечно, этого не понимала, а Антонова чистила и чистила свою совесть. — Ты хоть жить-то где будешь? — Мариша сложила губы трубочкой и закинула ногу на ногу. При первом взгляде можно было бы сказать, что она такая лёгкая, ветреная, искренняя дурочка. Но при подробном рассмотрении под лупой становилось понятно, что в таком образе жить его гораздо проще. — Не беспокойся, у проверенного человека, — Валя поджала губы, потому что едва не добавила «наверное». Она не могла допустить того, чтобы Мариша от одного дурацкого слова снова начала за неё волноваться. × Рогозина вызвала к себе Николая Петровича одним коротким звонком. Он шёл по коридору и не торопился, потому что понимал: она хочет поговорить про Валю. Все дни, пока Антонова не появлялась на работе и не отвечала на звонки, для Рогозиной были обычными. Она была спокойна, рассудительна, несгибаема — так казалось всем. И только Николай Петрович, который знал её чуточку лучше, был уверен в том, что она не находила себе места. Она пылала изнутри от неизвестности, и пепел от спалённых ею внутренностей ссыпать уже было некуда. Но — он бы слукавил, если бы сказал, что жалел её. Он заранее для себя решил, что она не заслуживает никакого снисхождения. Никакого прощения в силу статуса или возраста. Она поступила с Валей отвратительно, как и поступала всегда — этому не было оправдания. — Вызывали, Галина Николаевна? — Николай Петрович, не церемонясь, прошёл в кабинет начальницы и сел на один из ближайших к ней стульев. — Коль, где она? — Рогозина не ходила вокруг да около, потому что не умела так. Прямолинейности ей, конечно, было не занимать. — Я не знаю, — майор пожал плечами и посмотрел ей строго в глаза. Это не должно было её сбить, нет. Это должно было доказать тот факт, что он не врёт. Но она этого факта не поняла или не приняла: — Коль, мне нужна правда. Двое суток её нет. Она скрывается, как может. Мне нужно знать, где моя дочь. — А мне нужно, чтобы ты меня услышала: я честно не знаю, — мужчина чуть нагнулся вперёд, чтобы оказаться ближе. — Я могу сказать глупость, мол «если бы я знал, то непременно бы тебе сообщил». Но не буду. Хочешь правду? — он откинулся на спинку стула. — Ты сама виновата в том, что она сбежала. Ты её затравила. Травила, начиная с... — Хватит! — Галина Николаевна треснула кулаком по столу так, что даже Круглов, готовый к её выходкам, чуть не подпрыгнул на месте. — Я не хочу ничего слышать. Найди мне её! — брови полковника были сведены к переносице; она выглядела угрожающе. Она давно научилась вселять ужас в людей одним только своим взглядом, легко подчиняла окружающих приказным тоном и всегда добивалась своего, стуча кулаками по столам. Она знала, как воздействовать на людей. Но не знала, что даже на такие выкрутасы со временем вырабатывается иммунитет. Николай Петрович встал со стула, обошёл его и задвинул обратно, как тот стоял ранее. — Извини, но нет, — не дожидаясь ответа, Круглов ушёл. В тот момент он посчитал, что ничего лучше для Вали сделать и не мог. Рогозина после его ухода потёрла виски. Опять всё нужно было делать самой.