Ветер в волосы, на картуз — эдельвейс

Вообще-то, Геральт совсем не против был шляться по городам с бардами. Не то чтобы он очень этого хотел. Но против однозначно не был. Судя по рассказам Джаскера, проводить время с местными бардами было весело. Ну… если, конечно, не становиться жертвой их модных экзекуций. Однако, у ведьмака имелись другие дела. И втягивать в них бардов он совершенно не хотел. И так уже втянул, что дальше некуда. Дело было в Аронии’гарнэй. Пока муля незаметно следовала за ними, Геральт так же незаметно наблюдал за ней. Вампирка продолжала проявлять чудеса благоразумия. За все время пути до Оксенфурта, она питалась трижды, и ни разу никого не убила. Последнюю свою жертву (судя по всему, это был незадачливый студент, сбежавший прогуляться по городу) она даже оттащила к дверям кабака, где его полубессознательное тельце не вызвало бы никаких подозрений. Конечно, Геральту не по душе было то, что Аронии’гарнэй пила кровь. Но при этом она казалась куда порядочнее многих людей, и ведьмак решил для себя, что поступает правильно. Он допустил лишь одну ошибку: решил, будто следит за мулей незаметно. — Не передумал еще? — окликнула она его, шагая по улице на квартал впереди и даже не оборачиваясь. Аронии’гарнэй говорила негромко, но Геральт все равно расслышал и понял, что обращается она к нему. Ведьмак замер сперва растерянно, а потом качнул головой и прибавил шагу. Что толку скрываться, если тебя уже обнаружили? Аронии’гарнэй приостановилась, дождалась, пока Геральт подойдет, и зашагала снова, глядя вперед. — Не передумал, — ответил ей ведьмак, подстраиваясь под шаг вампирки и тоже устремляя взгляд вперед. Казалось, что не смотреть друг на друга сейчас — это правильно. Они прошли вместе два квартала и свернули к набережной. — Солнце не вредит тебе? — спросил Геральт. — Глаза жжет немного, — призналась Аронии’гарнэй. — У Лютика есть широкополая шляпа. — Та ужасная лиловая с лентой? — скривилась вампирка. Ведьмак усмехнулся и развел руками, мол, больше предложить нечего. Аронии’гарнэй поджала губы, а потом кивнула: — Спасибо. Они вернулись до комнаты, снятой ведьмаком, и Геральт отыскал в вещевом мешке изрядно помятую широкополую шляпу. Да, выбирал ее Лютик со всей тщательностью. Но как только бард осознал, что не станет ее носить, безалаберно сунул в первую же попавшуюся сумку и тут же позабыл о своей покупке. Геральту оставалось только удивляться, как один и тот же человек может относиться к вещам и бережно и безответственно одновременно. Но похоже внимания барда хватало лишь на то, что он видел в каждый конкретный момент времени. Пропал предмет из поля зрения — и потерял всякое значение. Наверное, выброси Геральт проклятую шляпу сразу за городскими воротами, Лютик и не заметил бы. Но ведьмак привык ценить вещи и беречь их. Денег на новые у него зачастую не водилось. Так что и широкополую шляпу он тоже выбрасывать не стал. И вот ведь, пригодилась же! Кое-как расправив помятые поля, он протянул шляпу вампирке. Аронии’гарнэй удрученно посмотрела на изрядно помятый предмет гардероба, пристроила шляпу на голову, расправила черные волосы, каскадом спадающие на спину, и кивнула сама себе. — Пройдемся, ведьмак? — предложила она. — Пройдемся, — легко согласился Геральт. Для прогулок Аронии’гарнэй выбирала самые тихие и безлюдные улочки, какие только удалось отыскать в Оксенфурте. И Геральту такой подход определенно нравился. — Так и правда лучше, — заметила вампирка, ниже надвинув шляпу, чтобы тень от полей полностью укрывала лицо. — Ты весьма добр для человека. — Я не добр, — по привычке поправил ее Геральт, а потом усмехнулся криво и добавил: — И не человек. — И правда, — Аронии’гарнэй загадочно улыбнулась. — Видимо, в этом все дело. Мимо торопливо прошагал горожанин в грязном дорогом камзоле прямо на голое тело. Он икнул, увидев вампирку, пробормотал что-то неразборчиво, чуть приподняв кривоватую шляпу, и заспешил дальше. Аронии’гарнэй безусловно заметила его, но не подала виду. — Кажется, он принял тебя за знатную особу, — хмыкнул Геральт. — Кажется, нас обоих приняли не за тех, кем мы являемся, — в тон ему ответила вампирка. Ведьмак обернулся, проводив задумчивым взглядом мужичка в камзоле. Глупо было говорить об этом с мулей. Глупо было вообще говорить об этом. Но Геральта грызла изнутри собственная неуместность в этом мире. И что с ней делать, ведьмак не знал. Он мог бы поговорить с Джаскером. Вот только Геральт наперед уже знал все, что скажет ему друг. Да и… Джаскер, кажется, в любом месте умел устроиться как дома. Тот мир или другой… Действительно, какая ему разница? А Геральт, хоть и жил вроде бы также, но дома себя не чувствовал нигде и никогда. Даже в своем собственном мире. Чего уж говорить об этом? — Скажи, ты родилась в этом мире, или пережила сопряжение? — спросил он, все еще не уверенный, стоит ли вообще заводить этот разговор. — Хочешь знать, родной ли мне этот мир? — Аронии’гарнэй окинула ведьмака оценивающим взглядом и снова отвернулась. Они продолжили путь, не глядя друг на друга, будто бы два шпиона, которым необходимо разыгрывать, что они незнакомы. — Мой мир не был похож на этот, — проговорила она, помолчав немного. — В моем мире солнце не жгло, а звезды не резали глаза. Он не был наполнен криками и грохотом. И люди в нем знали свое место. Не смотри на меня так, ведьмак. Ты и сам знаешь, на что способны люди. Это самые страшные и жестокие из зверей. И не говори мне, что жизнь делает их такими. Нет более злобной и циничной твари, чем человеческий детеныш. Могли бы они жрать друг друга — так бы и делали. Но это не значит, что я жажду истреблять их. Я не стремилась к этому в своем мире и не стремлюсь здесь. Вырвать с корнем и уничтожить все, что чуждо тебе, — это чисто человеческая черта. Я же прежде разводила людей как скот, а теперь оказалась в диком лесу, принадлежащем этому скоту. Ирония судьбы. Но я осталась прежней. Я не стала человеком. И раз я все еще жива, ты человеком тоже не стал. — Однако сейчас ты здесь благодаря человеку, — резонно заметил Геральт. — Не мне, хотя я тоже не хотел лишать тебя жизни. — Исключения лишь подтверждают правила, — качнула головой Аронии’гарнэй. — К тому же, даже дикого пса можно научить вести себя прилично. Или ты считаешь иначе? — Кто я такой, чтобы считать? — отозвался ведьмак, наблюдая, как прачка полощет белье прямо в фонтане на площади. — Я лишь убиваю чудовищ. Ты не подошла по критериям, вот и осталась жива. Только и всего. — Какая удобная позиция! — ухмыльнулась Аронии’гарнэй. — А как вписывается в эту теорию то, что ты ведешь задушевные беседы с мулей и бережешь ее глаза от солнца? Они замолчали на десяток неспешных шагов. Плавных, легких и бесшумных. Таких непохожих на грубый топот горожан. — Почему ты спросил меня? — вдруг заговорила снова вампирка. — О чем? — Геральт уже честно позабыл, с чего начался их разговор. — О моем мире, — пояснила Аронии’гарнэй — Исследовательский интерес? Ведьмак не ответил. Но Аронии’гарнэй явно не собиралась отступаться так легко. — Ты сказал “в этом мире”, — заметила она. — Так не говорят. Говорят “здесь” или “в нашем мире”, на худой конец. “Этим” мир называют лишь те, кому он не родной. Но ты не так стар, чтобы тоже пережить сопряжение. Или ведьмаки не стареют? — Судя по хрусту в моей спине, очень даже стареют, — отшутился Геральт. Но Аронии’гарнэй не дала сменить тему или увернуться от разговора. Она пытливо смотрела на ведьмака. За весь их совместный путь вампирка еще ни разу не смотрела ему в лицо так долго. И Геральту стало не по себе. — Мой мир не был добрым и светлым, — сдался он и перевел взгляд на флюгеры, торчащие над крышами, чтобы не видеть этих проницательных глаз, наполненных ночной тьмой. — Честно признаться, я всегда считал свой мир дерьмовым местом. Грязным, озлобленным и несправедливым. И потому мне всегда казалось забавным, что от меня этот мир требовал справедливости. Честности, кодекса… Но суть не в этом. Тот мир был искренним. Он не скрывал грязи на своем лице. А здесь… Я вижу, что этот мир такой же. Но он будто бы обернут в сияющие шелка. И это сбивает с толку. Я даже не могу понять, прав я или нет в своих догадках. — Ты бы предпочел видеть грязь на лице мира? — вскинула бровь вампирка. — Я бы предпочел видеть вещи такими, какие они есть. Но здесь для этого не достаточно просто иметь глаза. Даже такие зоркие, как мои. — Ты слишком много думаешь для того, кто лишь убивает чудовищ, — заметила Аронии’гарнэй. Геральт невесело усмехнулся. — В Каэр Морхене мне говорили так же. Вампирка окинула его последним внимательным взглядом и отвернулась. — Привык быть самым хитрым, да? Ты подходишь этому миру больше, чем думаешь. — Возможно, мы оба подходим этому миру больше, чем думаем. — Возможно, — отозвалась Аронии’гарнэй и вдруг усмехнулась. — Не трать время на слежку за мной, ведьмак. Я не человек, чтоб губить жизни развлечения ради, пусть эти жизни и принадлежат скоту. Чем вести философские беседы с кровопийцей, лучше отыщи своего друга. Может, ему тоже не хватает грязи на лице мира? Так хоть на твою заросшую морду посмотрит. — И то правда, — хмыкнул ведьмак. — Заодно проведаю этих двоих распиздяев. Ты знала, что Лютик сочиняет тебе любовные письма? — Милосердная Тьма! — вампирка закатила глаза так, что они едва не скрылись под шляпой. — Избавь меня от этого! Геральт не удержался и рассмеялся. Когда ведьмак ушел, Аронии’гарнэй крепко задумалась. Если Геральт сумел попасть сюда из другого мира, то может ли она вернуться в свой? В памяти воскрес отчий дом. Бледные размытые пятна двух лун, всегда скрытых за завесой уютной темной пелены, очертания замка за мягкими клубами тумана, узкие стрельчатые окна ее комнаты… Лицо отца, будто бы высеченное из белого мрамора и такое же холодное. Аронии’гарнэй всегда боялась отца. Но сейчас не было для нее зрелища более отрадного, чем суровая тяжесть его непреклонного взгляда. Да, если возможность все-таки есть… Аронии’гарнэй вернется, во что бы то ни стало. *** К полудню в главном зале Оксенфуртской академии уже во всю кипела подготовка. Лютик метался из стороны в сторону, пытаясь проследить, чтобы все было идеально. Но разгильдяи-студенты то столы выставляли неправильно, то канделябры ставили куда попало, то вовсе оставляли стулья на проходе. — Я не хочу, чтобы это было банальное представление! — вещал он. — Такая расстановка противоречит концепции выступления! Вы вообще понимаете значение слова “концепция”? Проклятье, вы вообще на лекциях бываете? — О, кто бы говорил, — насмешливо заметил Ленард. Философ в сообществе поэтов Оксенфурта не состоял, но Лютик точно не простил бы ему, если бы тот пропустил сие мероприятие, да и сам Ленард не намерен был упускать возможность отвертеться от лекций и поглазеть, что устроит его старый приятель. Так что теперь он стоял посреди зала, скрестив руки на груди, и наблюдал за тем, как бард гоняет несчастных студентов. — Просто я был достаточно талантлив, чтобы обходиться без лекций! — огрызнулся тем временем Лютик. — И я, в отличие от них, понимаю суть слова “концепция”! Проклятье, да уберите же вы отсюда это кресло! — Но это кресло главы сообщества, — жалобно проныл один из студентов. — Ну вот и поставь его туда, подальше, у стеночки! Он все равно уже пять лет как глухой. Какая ему разница, откуда нихрена не слышать? Ленард, а ты чего встал? Тащи уже свой самогон, иначе я не доживу до выступления. Клянусь, мое сердце разорвется прямо сейчас! Театрально всплеснув руками, Лютик широким шагом двинулся к огромному деревянному креслу, чтобы лично определить ему надлежащее место, и вдруг замер на середине пути. Из-за резной спинки на него таращился высокий щуплый парнишка с рыжими кудрями. — Ты! — взвыл бард, ткнув в парнишку пальцем. — Ты тот щенок, который отвратительно пел мои баллады! Парнишка икнул и спрятался за креслом. — Ану иди сюда, паршивец, — процедил Лютик, воинственно уперев руки в бока. — Разрази меня гром! Ты что, тоже состоишь в сообществе поэтов? И ты не узнал меня? Не узнал великого маэстро Лютика?! Да я сейчас… — Что здесь происходит? — Джаскер вразвалочку зашел в зал и по-приятельски опустил руку рыжему на плечи. — Янек, ты что, залил пивом его сапоги? Янек только испуганно таращил глаза на Лютика и молчал. — Он исполнял мои баллады и даже не узнал меня при встрече! — заявил Лютик, пылая праведным гневом. — И он исполнял их плохо! — Что, правда? — Джаскер перевел наигранно растерянный взгляд на рыжего парнишку, а потом усмехнулся и покачал головой. — Давай так, оставь его баллады в покое, а мои можешь исполнять сколько угодно. Пусть даже и плохо. Хотя как по мне, так вчера ты пел вполне годно. Лютик у нас очень известный, ему не нужна лишняя слава, лучше пусть мои песни мир увидят. — Джаскер! — отчаянно возмутился Лютик. — Какого дьявола? Это… Это непедагогично! — Прости, друг, но я, кажется, не понимаю сути слова “непедагогично”, — фыркнул Джаскер и расплылся в такой добродушной улыбке, что у Лютика попросту закончились аргументы. — Да чтоб вас всех! — выругался он и пошел в другой конец зала орать на студентов, которые задергивали портьеры на высоких окнах. — Что вы творите? Нам нужно больше света, а не меньше! Вы меня слышите вообще? Сиськи Мелитэле, да оставьте вы в покое эти тряпки! Тут же уже не продохнуть от пыли! Джаскер переглянулся с Янеком, подмигнул ему, хлопнул по плечу и бодро прошагал к одному из столов, насвистывая что-то себе под нос. С каждым днем Оксенфурт нравился ему все больше. Янек долго выдохнул и тяжело осел прямо на пол, прислонившись к обратной стороне спинки деревянного кресла. — А посмотрите-ка, кого я привела! — раздался на весь зал приятный женский голос. Впрочем, интерес проявили только Джаскер и Лютик. У главного входа в зал стояла Аурелия, блистая самодовольной улыбкой, а за ее спиной переминался с ноги на ногу Геральт, неловко поводя плечами. Неловко, потому как Аурелия заставила его втиснуть свои плечи в узкий камзол насыщенного синего цвета, расшитый белыми ромбами по краю. Ведьмаку, непривычному к такой одежде, было ужасно неудобно. Разумеется, он отбивался как мог. Но проворная преподавательница поймала Геральта прямо у главных ворот академии, где его ни в какую не хотели пропускать внутрь. И хотя с ее появлением вопросы к ведьмаку иссякли, Аурелия все равно настояла на том, чтобы Геральт переоделся, дабы не смущать местное общество своим воинственно-потрепанным видом. В общем, выбора Геральту не оставили — пришлось надеть чертов камзол. И теперь руки сами собой то и дело тянулись то поправить ворот, то расстегнуть пуговицы. — Оставь пуговицы в покое, — сквозь улыбку процедила Аурелия. — Он сейчас треснет на мне, — так же тихо возмутился Геральт. — Не будешь руками размахивать — не треснет. — Аурелия! — хором воскликнули барды и одновременно шагнули к преподавательнице. И несмотря на то, что Лютик стоял гораздо дальше, рядом с Аурелией он оказался все равно быстрее, чем Джаскер. — Прекрасная Аурелия, как вам удалось сделать из нашего дремучего ведьмака такого франта? — с заискивающей улыбкой поинтересовался Джаскер. — Я едва его узнал! — Аурелия, спаси меня! — перебил его Лютик, заламывая руки. — Эти болваны меня до кондры доведут! Я даже не представляю, как можно делать не так вообще все! — Да ладно, королевские пиры и те готовят менее тщательно! — предпринял еще одну попытку привлечь к себе внимание Джаскер, но Лютик уже ухватил Аурелию за локоть и потащил куда-то в другую часть зала, на ходу жалуясь на пыльные портьеры. Джаскер проводил их сердитым взглядом и повернулся к Геральту. Хмыкнул и рассмеялся. — Нет, серьезно, как она втиснула тебя в это вычурное барахло? — спросил он. Геральт только махнул рукой, мол, не спрашивай. Они отошли в сторону, едва не столкнувшись с двумя студентами, тащившими стулья, и устроились за одним из столов, который, кажется, никто больше не собирался двигать. Джаскер расселся вальяжно, а Геральт аккуратно опустился на стул, опасаясь, как бы на его новых модных нарядах не разошлись швы от неосторожного движения. — Джаскер, кончай распускать хвост, как павлин, — сказал ведьмак. — Она спит с Лютиком. — Что? — Джаскер недоверчиво нахмурился. — С чего ты это взял! Ты видел-то ее всего ничего. — Зато на Лютика насмотрелся. И готов поставить свой меч на то, что здесь все хоть сколько-нибудь симпатичные девицы спят с ним. Бард посмотрел с сомнением на ведьмака, потом на Лютика, который все еще на что-то жаловался Аурелии, не забывая при этом поправлять свои светлые локоны, а потом снова повернулся к другу и уточнил: — Железный или серебряный? Геральт всерьез задумался, а потом качнул головой и сказал: — Железный. Джаскер поджал губы, побарабанил пальцами по столу, но в итоге решил, что аргумент все-таки весомый. — Ладно, — махнул рукой он. — Не стоит она того. Просто не везет мне тут с женщинами. Надо смириться. Геральт не стал говорить о том, что с женщинами Джаскеру не везет вообще-то везде. Все-таки несравненным себя считал, наверное, только он сам. — А что, — вместо этого поинтересовался ведьмак, — были еще прецеденты? — О, ты не поверишь! — тут же оживился Джаскер и развернулся к другу. — Я вчера вечером познакомился с местным молодняком. Славные ребята. В общем, мы выпили, посидели, спели все вместе. Поют они все чудесно! Просто рассадник талантов какой-то, тьфу! Так вот. Были там две миленькие чернявые близняшки, но такие тощие, что об них только синяки набивать. И еще одна юная леди. Щечки кругленькие, румяные, глаза такие, что в них утонуть можно. И фигура!.. — он обрисовал руками нечто, напоминающее песочные часы, явно не сумев подобрать подходящей метафоры. — Короче, что надо фигура. Геральт слушал его с усмешкой. Разумеется, он не ожидал, что молодая красавица кинется Джаскеру в объятья. Но ему было искренне интересно, как именно она отшила барда, раз уж его это настолько впечатлило. — Так вот, только я хотел познакомиться с ней поближе, как глядь! А она с близняшками целуется. С обеими! Проклятье, Геральт, что это за мир такой, кикимора его побери?! Геральт давился смехом, едва не сложившись пополам. Камзол на нем жалобно трещал. — Так что ж ты не присоединился? — пропыхтел он, пытаясь задавить хохот. — Да потому что… — Джаскер растерянно умолк и пожал плечами. — И правда, почему? — Я напишу об этом балладу, — заявил Геральт, подражая манере друга, и утер выступившие в уголках глаз слезы. — Да ну тебя, — обиделся Джаскер и добавил мстительно: — Сиди вот теперь в своем камзоле. Ребра в тисках, зато глаз не оторвать. *** Собрались все только к пяти вечера. Сообщество поэтов Оксенфурта во всей красе. Семеро преподавателей кафедры поэзии, пятеро выдающихся студентов вместе с Янеком, глава сообщества почтенный Тибериу в своем огромном кресле с высокой спинкой, которое Лютику так и не удалось задвинуть в самый дальний угол, а еще Ленард, Джаскер и Геральт. Точнее, собрались-то все значительно раньше, но Лютику до последнего не нравилось оформление зала. И только когда Юлиан сам попросил друга успокоиться уже наконец, тот смирился. — Дамы и господа! — высокопарно начал Лютик, демонстративно бросил взгляд на Янека и добавил: — И все остальные. Сегодня я хочу представить вам восходящую звезду поэзии и моего хорошего друга. Он прибыл к нам издалека и не имел чести обучаться в нашей академии, но это ничуть не умаляет его таланта. Так что прошу вас встретить его с тем же радушием, с которым вы приняли в свои ряды меня самого когда-то. Он чуть посторонился и поднял руку в приглашающем жесте. Юлиан вышел вперед и как-то неуверенно окинул взглядом это высокопарное сообщество. Вообще-то, публика его не пугала. Любая публика. Но Юлиану невольно передалось волнение Лютика. Он буквально всей кожей ощущал, что для Лютика очень важно, чтобы его приняли здесь хорошо. — Юлиан, известный под именем Эдельвейс! Очень скоро его будут знать в каждом городе континента! Но мы решили, что сперва совершенно необходимо засвидетельствовать его талант перед вами, дорогие мои. Сообщество поэтов заинтересованно глазело на бардов. Никакого особого восторга оно не проявляло. Только Вилмонт смущенно отвел глаза, когда встретился с Юлианом взглядом. Юлиан на это только ухмыльнулся и даже немного повеселел. — Вы, наверное, заметили, что я создал здесь весьма не типичную для наших встреч обстановку, — продолжал тем временем Лютик, обведя зал ладонью. И правда, обстановка больше подходила для пышного застолья, нежели для встречи сообщества поэтов. Хотя на столах и не было еды — только непомерное количество бокалов. В основном с водой, правда. На этом настоял ректор. Он так и сказал Лютику, что не осуществит его мечту и не позволит превратить встречи сообщества поэтов Оксенфурта в попойку. Лютик вынужден был смириться. — Это потому, что никогда прежде вы не видели ничего подобного. Эдельвейс обладает уникальной новаторской техникой исполнения. И сегодня мы намерены вам ее продемонстрировать. — Начинаем, — шепнул он, отступив на шаг назад и встав рядом с другом. — Феерии не получится, — едва слышно проговорил Юлиан. — Они как мороженные рыбы. А тот дед в кресле, кажется, вообще спит. И… это тот мальчишка, из-за которого ты влез в драку в таверне с неделю назад? — Ну так расшевелим их, — так же тихо процедил в ответ Лютик. — Кто, если не мы? — Вот уж точно, — вздохнул Юлиан. — Ты обещал, что мы будем оскорблять друг друга, а потом пить вместе. — Это на собрании бардов. Потерпи. — Ладно. Как договаривались? — Как договаривались. Юлиан вскинул свой альт к плечу и заиграл. Лютик вскоре подключился с лютней. Они договорились начать в традиционной манере и только потом перейти к настоящему выступлению. Чтобы не травмировать закостенелое сообщество поэтов чрезмерным новаторством. И начали с той самой песни, которую сочинили вдвоем еще когда держали путь в Цинтру вместе с ведьмаками. Сейчас казалось, что все это было тысячу лет назад.

Разбуди меня, бабочка — четыре крыла, Да по всем углам развесь свои миражи. Подожди меня, лодочка — четыре весла, Я дойду к тебе, потому что я жив, Потому что сказка никогда не кончится.

Глядя в застывшие немые лица преподавателей, Юлиан чувствовал себя так, будто очутился в кошмарном сне. Ему было тесно в собственной коже, тесно в этом зале, который хоть и был огромным, но все равно давил своими стенами. И все было не так. Абсолютно все. Как можно петь, стоя на одном месте? Но он обещал Лютику. Они договорились…

Потому что сказка никогда не кончится…

Он не выдержал уже ко второму куплету. Шагнул вперед, развернулся широко, одарил застывшие лица озорной улыбкой, спиной почувствовав, как отчаянно шипит на него Лютик за смену плана. Но какое там! Нет никакой сказки в том, чтобы стоять перед ними как на эшафоте. Песня совсем не об этом. А Лютик… он поймет.

И ты не думай, что спасся, если курс изменил, Ты не думай так, ты никуда не уйдешь.

Он шагнул еще ближе к столам, за которыми расселись чинно преподаватели, поймал смущенный взгляд Вилмонта, потом веселый — Джаскера, и наконец вздохнул полной грудью.

Ведь кораблики, синие от детских чернил, Входят в гавани, где звездный сыплется дождь, Туда, где наша сказка никогда не кончится. Туда, где наша сказка никогда не кончится!

Лютик тихо чертыхнулся у него за спиной, а потом тоже шагнул вперед, и они разошлись, с разных сторон обходя зал, начиная играть громче.

Черный бражник мой, видишь я по пояс в земле, — пел Юлиан, бесцеремонно присев на стол прямо перед Аурелией и заглянув ей в глаза, — Так разгляди меня и прилети на огонь И унеси меня на своем бесшумном крыле В тот далекий край, где звезды лягут в ладонь.

Аурелия нервно вздохнула от неожиданности, но не сумела отвести восторженный взгляд. А Юлиан уже отстранился сам, легко соскочил со стола и двинулся дальше.

Туда, где наша сказка никогда не кончится*

Встретились они с Лютиком снова на середине зала. Переглянулись, кивнули друг другу и безо всякого перерыва заиграли дальше, не давая зрителям опомниться. Следующей была песня про дракона. Красивая, но все еще безопасная.

Позабытые стынут колодцы, Выцвел вереск на мили окрест. И смотрю я, как катится солнце По холодному склону небес, Теряя остатки тепла.

Юлиан обошел Лютика кругом. Тот во время этого нехитрого маневра оставил лютню висеть на ремне и достал флейту. Подключился на проигрыше, надеясь, что пальцы не дрогнут. Он и сам не знал, почему так тревожно ему было сейчас. Родные стены должны были помогать. Но выходило наоборот. Будто бы он снова стал студентом и сдавал экзамены. Нет, даже хуже! На экзаменах Лютик никогда не беспокоился. Он был абсолютно уверен в собственном успехе. Теперь же бард волновался так, будто снова стоял перед своим отцом, распахнув душу настежь и ожидая, что тот поймет, оценит, возгордится. В тот раз вышло ровнехонько наоборот. Отец выгнал Лютика взашей и лишил наследства, когда тот честно признал, чего хочет от жизни. И вот снова. Лютик пытался протиснуть в свой старый мир то, что волновало его сердце, заставляя жить, а не существовать. И он боялся. Но тут Юлиан вскочил на столы, выставленные подковой вокруг их импровизированной сцены, под растерянные охи преподавателей, и его чистый голос взмыл ввысь, будто бы заполняя пыльные старые своды небесной синевой.

А за горами, за морями, далеко, Где люди не видят, и боги не верят. Там тот последний в моем племени легко Расправит крылья — железные перья!

И тревога вдруг ушла. Потому что как можно тревожиться, когда Юлиан так нахально ломает все правила, буквально переступая через них и дробя своими подкованными каблуками? И все эти напыщенные мастера поэзии не смеют даже глаз от него оторвать, пораскрывав свои рты. А он лишь ухмыляется и поет, кружась на столах перед их носами.

А герои пируют под сенью Королевских дубовых палат, — Юлиан все же вернулся на пол и снова подошел к Лютику. Подмигнул ему, будто поддерживая одним лишь взглядом. — Похваляясь за чашею хмельной, Что добудут таинственный клад.**

Они замерли рядом, дожидаясь, пока стихнут последние звуки. В зале воцарилась гробовая тишина. Сообщество поэтов Оксенфурта немо таращилось на них. И Лютик даже ясно видел, что многим понравилось. Но они не решались выразить свое мнение. Как не решались заговорить и те, кто был шокирован выходкой Юлиана. Все просто хлопали глазами, не зная, как реагировать. И тут вдруг раздались громкие смачные хлопки. Лютик поймал взглядом Джаскера, который аплодировал и широко улыбался, с присущей ему беспечностью послав к чертям правила местной именитой публики. — Ну ничего себе! — воскликнул он, и голос его эхом отразился от стен. — Да я как будто бы сам в полет отправился! Аплодисменты подхватил Ленард. И пока высокоуважаемые поэты растерянно крутили головами, Джаскер подскочил со стула, перелез прямо через стол и в два шага оказался рядом с бардами. — Давайте, пока они не очухались, — подбодрил он. — Что у вас там дальше? — "Монета", — не задумываясь отозвался Юлиан. — Я подыграю. И они запели "монету". — Во дают! — возмутился Геральт, услышав в песне собственное имя. Но его голос потонул в музыке. А Лютик и Юлиан самозабвенно требовали монет для ведьмака в два голоса, стоя спина к спине. Когда Юлиан скинул свой плащ прямо на пол, почувствовав, что вот-вот сварится в плотной коже, Вилмонт не глядя подхватил ближайший бокал и осушил его залпом. В бокале оказалось вино. Многие преподаватели последовали его примеру. На столах вообще неведомым образом возникло еще несколько бутылок вина. Впрочем, неведомым он был не для всех. Это Джаскер шепнул Янеку, чтобы тот подсуетился. И рыжий парнишка без вопросов принес выпивку. Следом за “монетой” прозвучала “голубая трава”, а потом “дороги”, которые сплелись клубком влюбленных змей. И только потом барды решились-таки на “тюремный блюз”. Впрочем, к тому времени сообщество поэтов Оксенфурта, кажется, было готово к новаторству. Тем более, что Ленард активно подливал вина в пустеющие бокалы. Зал наполнился шумом голосов, возмущенных, удивленных, ликующих. Но никому не удавалось заглушить бардов. Они будто бы позабыли, где они, и кто вокруг. Они просто пели. Пели, жили, дышали. Творили музыку, заменявшую собой дыхание. — Дай моей глотке передохнуть, — попросил Юлиан, подхватив ближайший к нему бокал. Ему повезло меньше, чем Вилмонту — в бокале оказалась вода. — Беса? — предложил Лютик. — Отлично! Как раз разомну ноги. — А чем ты до сих пор занимался, пока по столам скакал? — усмехнулся Лютик. — Подыграешь? — обратился Юлиан к Джаскеру. — Ато! — тот азартно потер руки. — Давай сюда флейту! Лютик безропотно отдал инструмент. А Юлиан уже заиграл вступление на альте. И как только ему удавалось играть и отплясывать джигу ни разу не сбившись?

Лучше снова играйте, играйте же еще! Была ни была! Давайте еще раз, Мы сыграем за черных и выставим счет.

Под звонкий стук каблуков Юлиана даже глава сообщества не сумел усидеть спокойно. Заметив, как притопывают его собственные ноги, старик возмущенно скривился, но рядом тут же возник Ленард с бокалом. — Это чудовищно! — слабо пожаловался Тибериу. — Безусловно, — очень серьезно кивнул ему философ. — Но агрессивные новомодные течения — единственный способ привлечь молодые умы к высокому искусству поэзии. — Вы так считаете? — растерянно спросил старик. — Это установленный факт, — важно кивнул Ленард. — Еще вина? — Да, пожалуйста.

Как земля его носит, ведь идол же не спросит, Какой бишь у нас козырь — тело или душа? Восковые основы свободно вздохнут снова И по иглам сосновым уйдут не спеша.***

Пока Юлиан отплясывал Джигу, Джаскер подошел к Лютику на проигрыше и негромко спросил: — Не против, если следующая будет моя? — Решился все-таки? — хмыкнул в ответ Лютик. — Так как же тут удержаться? — ухмыльнулся Джаскер. — Я почти не знаю твоих песен, — предупредил Лютик. — Ну кроме тех, которые мои. — Не важно. Просто я начну, а вы подхватывайте, если захотите. Когда стихло эхо звонких каблуков Юлиана, над залом разнеслось одинокое пение лютни, показавшееся неожиданно тихим после всего этого безумия. И сообщество поэтов невольно прислушалось и замерло, когда Джаскер запел.

Твой путь — осенний ветер Степной орел расправляет крылья, Твой путь тугою плетью Заметает каждый шаг пылью.

Его голос не был таким же звонким и сильным, как у Юлиана и Лютика. Но было в нем что-то такое, отчего хотелось слушать. Как шепот ветра в листве, как треск костра. А потом он бойко ударил по струнам и рявкнул громко, сверкнув светлыми глазами:

Зов крови! На броне драконьей Полыхнуло солнце. Зов крови! Давно ли ты понял, Что никто не вернется?

Геральт невольно подался вперед. Он не мог вспомнить, слышал ли эту песню раньше, но было в ней что-то до ужаса знакомое. А Лютик и Юлиан, быстро смекнувшие суть мелодии, подключились не сговариваясь со второго куплета.

На великой охоте начинается день, Пляшет солнечный знак на струне тетивы.

Юлиан легко поймал ритм и принялся отстукивать его каблуками. Джаскер взял побольше воздуха и запел громче, чтобы его голос не утонул в разом усилившейся мелодии. Но, как ни странно, мелодия не топила его голос, а лишь подчеркивала. Будто бы барды точно знали, как именно играть, чтобы песня звучала выигрышно. Впрочем… разумеется, они точно знали.

За спиною бесшумно стелется тень В переплетение из жесткой травы. Льется путь по хребтам одичавших гор, По сухим ковылям да по перьям седым, Где смерть жжет костер, Ты вдыхаешь дым!

Лютик выдал забористую трель. Джаскер пригнулся, будто зверь, готовый к атаке. Его хрипловатый голос сорвался на рык в припеве:

Зов крови! Ястребиное зрение — Человечьи глаза. Зов крови! Разгорелись поленья, Не вернутся назад.

Изрядно захмелевшее сообщество поэтов Оксенфурта жаждало подпевать, вот только слов никто не знал. Так что они просто вскидывали свои бокалы и приплясывали, кто встав на ноги, а кто прямо сидя на стульях.

Расползается, тлея, ткань бытия, Ярость светла, словно факел, клинок. И не нижний мир получит тебя, А с улыбкою встретит воинственный бог.

Джаскер, более привычный к тавернам и кабакам, нежели к именитым собраниям, успел умудриться почувствовать себя тут как дома. Тем более, что давешние студенты (которые, в отличие от всех остальных, песню эту уже слышали вчера ночью) охотно подпевали, когда бард подходил к ним ближе.

Зов крови! Смерти волчьим оскалом Ты в лицо усмехнешься.

Геральт хлопнул себя ладонью по лицу. Он, наконец, вспомнил. Джаскер говорил что-то о том, что непременно посвятит ему песню. Нормальную, не шуточную. Вот только все никак не складывалось. А потом, после того как их двоих повязали нильфы и едва не посадили на колья, что-то такое Джаскер бормотал на привалах. Но кто бы мог подумать тогда, что это будет песня о Геральте? Ах да, Джаскер мог подумать. И ведь даже не сказал ни слова.

Зов крови! Ты всегда знал, Что не вернешься.****

Лютик и Юлиан устроили что-то вроде соревнования, пытаясь друг за другом повторить мелодию на разных инструментах, с каждой попыткой усложняя ее. Пьяное сообщество поэтов Оксенфурта ликовало. — Я вернулся, вообще-то, — окликнул Геральт подошедшего за бокалом Джаскера, пока Лютик и Юлиан исполняли “тюремный блюз” на бис по просьбе преподавателя теории литературы. Кажется, ему особенно понравился припев, но пожилой преподавательнице истории и теории фольклора он пространно рассказывал что-то об идее свободы. — Из таких передряг никто не возвращается, — возразил Джаскер, усевшись рядом. — А те, кто вернулись, это уже не мы. — А вот это весьма интересное утверждение! — заявил неведомо откуда взявшийся Ленард. — Предлагаю взять пару бутылок вина и обсудить его. — Согласен! — провозгласил Джаскер, никогда не имевший привычки отказываться от вина. — Что ж с вами сделаешь, — усмехнулся Геральт. *** — Мы произвели настоящий фурор! — восторженно тараторил Лютик, пьяный ни то от вина ни то от выступления. — Ты видел, видел? Даже этот старый пень Тибериу приплясывал! Ух! Ну и задали мы им жару! И помнишь, как они все шарахнулись, когда ты на стол вскочил? — В который раз? — с усмешкой уточнил Юлиан, поддерживавший друга под локоть, пока они брели по затихшим коридорам академии в попытке найти место для ночлега. — Во все! Юлиан только рассмеялся. Когда они уходили, зал все еще шумел бурными обсуждениями выступления. Но Лютик никогда не любил участвовать в разборах собственного творчества и потому незаметно выволок товарища из зала, предоставив высокому собранию поэтов самим разбираться с собственными впечатлениями. Даже несмотря на то, что в этот раз обсуждали вовсе не его. Юлиан был не против. И только на лестнице барды вдруг осознали, что комнаты в Оксенфурте у них как не было, так и нет. А пристанищем на ночь никто из них озаботиться не успел. Поэтому, когда ноги привели Лютика к комнатам Ленарда, бард, не задумываясь, затарабанил в дверь. К его удивлению, дверь оказалась не заперта и поддалась с первого же удара. А внутри комнаты прямо на полу вокруг бутылок вина сидели Геральт, вылезший, наконец, из этого ужасно неудобного камзола, Джаскер и сам Ленард. — И таким образом становится совершенно очевидно, что мир вокруг — лишь порождение нашего сознания, — разглагольствовал философ уже не слишком трезвым голосом. — Или не нашего. Просто представь, что мы все лишь снимся некой могущественной сущности, и каждая сфера — это один из его снов! Черт, а ведь я и не думал об этом прежде! Действительно, должна быть некая сущность, которой мы все снимся! — Это очень поэтичный образ, — мягко отозвался Джаскер. — Но мне больше нравится вариант без единой сущности. Только подумай, как это прекрасно: каждый из нас творец, и своей волей порождает бесчисленное количество миров. Но так как все мы собраны здесь, воли наши сталкиваются, и воплощаются лишь те идеи, которые смогли укорениться в сознаниях многих. Реки текут потому, что нам нужно, чтобы они текли, ветер поднимается, чтобы наполнять паруса, и звезды зажигаются в небесах в ответ на стремление нашего сердца узреть их. Рождаются боги, и чародеи обретают силу потому, что мы в это верим. И лишь конфликты наших душ порождают волнения в природе. А где-то далеко для каждого из нас существует собственный мир, наполненный лишь его сознанием. — То-то ты обрадуешься, когда такой мир рухнет тебе на голову и населит окрестности монстрами из твоих кошмаров, — хмыкнул Геральт, приложившись к бутылке. — Зато ты не останешься без работы, — Джаскер добродушно улыбнулся и хлопнул ведьмака по плечу. — Юль, — тихо пискнул Лютик, застывший в дверях. — А? — неуверенно отозвался тот. — Я, кажется, его боюсь, — выдохнул он, уставившись на беззаботно рассевшегося на полу Джаскера.