Ветер в волосы, на картуз — эдельвейс

Вообще-то день у Лютика не задался с самого утра. Едва проснувшись, бард отправился к ювелиру, чтобы переделать серьги для Рони. Вот только ни один ювелир не взялся выковыривать рубины из серебра и делать железную оправу один в один как прежняя. Предлагали поставить камни в другие серьги, попроще. Но разве Лютика могли удовлетворить другие? В общем, найти сговорчивого ювелира не удалось. А услуги чародеек, пусть и такие незначительные, как обратить серебро в железо (Лютик был совершенно убежден, что любому чародею это раз плюнуть), стоили ой как недешево. И после того, как Лютик оставил на рынке Новиграда значительную часть своих сбережений, к новым масштабным тратам он был пока не готов. Даже ради прекрасной вампирки. Так что когда Лютика срочно вызвали к ректору Оксенфуртской академии, бард уже пребывал в весьма мрачном расположении духа и был исполнен дурных предчувствий. — Вижу, слухи меня опередили, — проговорил ректор, когда Лютик вошел в его кабинет, щеголяя недовольной миной. — Если вы о том, что я распространяю вино среди студентов, то эти слухи опередили вас давным давно, но в них нет ни крупицы истины. Я выпиваю только с преподавателями, — с порога принялся отмазываться Лютик. Ректор окинул его оценивающим взглядом, приподнял бровь, а потом вздохнул и покачал головой. — Сообщество поэтов Оксенфурта приняло решение по поводу вашего протеже Эдельвейса, — пояснил ректор, проигнорировав его заявление. — И боюсь, что оно не лестное. По мнению большинства значимых членов сообщества, поэт Эдельвейс не может пополнить ряды нашего славного сообщества. — Не может ряды… — смысл слов ректора доходил до барда с видимым трудом, но когда он, наконец, осознал, то тут же вскипел от возмущения. — Что значит, не может?! И какие это члены у нас тут значимые? — ядовито осведомился Лютик. — Ну вы же понимаете, что мнение студента и мнение преподавателя имеют разный вес, — со значением заметил ректор. — И сколько же веса там имеет мое мнение? — вспылил Лютик. — Я, признанный и непревзойденный маэстро, привел к вам новый талант, и вы говорите, что он достоин места в сообществе поэтов Оксенфурта в меньшей степени, чем студенты-недоучки? Вы это хотите сказать? — А вот по поводу веса вашего мнения я и хотел поговорить, — внезапно посуровев, сказал ректор и чуть подался вперед в своем кресле. — То, что вы покровительствуете подобной… кхм… вульгарщине, здорово пошатнуло ваш авторитет. Почтенный ученый совет еще не вынес окончательного решение по этому поводу, но боюсь, до тех пор, пока они не придут к единому мнению, которое удовлетворило бы всех, я не могу допустить вас до преподавания в академии. Лютик открыл и снова закрыл рот. Впервые за очень долгое время он не мог подобрать слов. — Вы хотите сказать… — медленно начал он, но едва не задохнулся от возмущения прежде, чем сумел продолжить. — Вы хотите сказать, что выгоняете меня? Вы выгоняете меня? — Пока еще нет, — возразил ректор и качнул головой. — Все зависит от решения ученого совета. Но пока оно не принято, позволять вам воздействовать на молодые умы я категорически не могу. Так что ваш зимний курс пока под вопросом. И свою программу вам теперь придется согласовывать с ученой комиссией, прежде чем… — ДА В ГРОБУ Я ВИДАЛ ВАШУ УЧЕНУЮ КОМИССИЮ! — взвыл Лютик, яростно отмахнувшись рукой. — Не вы ли сами настаивали на том, чтобы я преподавал здесь? А теперь ждете, что я буду спрашивать разрешения на каждый чих у какой-то замшелой комиссии, которая не имеет ни малейшего представления о том, что творится за пределами стен академии? — Ваш протеже скакал по столам, — со значением заметил ректор. — И прямо оттуда заглядывал в декольте почтенной Галатеи. — Это средство художественной выразительности, а не скачки! И вообще, вы правда думаете, что кто-то захочет заглядывать Галатее в декольте по доброй воле? Вы помните, сколько ей лет? — Я всего лишь… — попытался урезонить его ректор, но Лютик и не думал слушать. — Я отказываюсь от места преподавателя! И от членства в сообществе поэтов Оксенфурта! Сообщество, которое не желает развиваться и душит на корню все новое, обречено на гибель! И не ждите, что я пойду ко дну вместе с вами. Пусть публика будет мне судьей! И что-то мне подсказывает, что уж ей-то не понадобится держать совет, чтобы принять решение. Высказав все, что успел, прежде чем перейдет к брани, Лютик гордо выпятил грудь, развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Ректор посмотрел ему вслед, отметил, как жалобно скрипнул дверной косяк, и тяжко вздохнул. С этим мальчишкой никогда не было просто. Ректор академии Оксенфурта прежде думал, что однажды Лютик наберется ума, умерит пыл и станет уважаемым, а главное, взрослым ученым мужем. Но поэту близился уже четвертый десяток, а ум и пыл оставались в прежних соотношениях. *** Лютику очень хотелось вот прямо сейчас собрать всех представителей сообщества поэтов и высказать им свою точку зрения. Да только никто из преподавателей как назло не попадался на глаза. Бард даже подумал в первый момент, что они намеренно от него скрываются. Но, конечно, причина крылась в том, что уже начались занятия, и преподаватели вели лекции. Так или иначе, Лютик не сумел отыскать, на кого выплеснуть свой праведный гнев, и решил незамедлительно покинуть академию, чтобы все эти значимые члены не решили ненароком, что Лютика волнует их мнение. Оставалось только найти Юлиана и Джаскера. Но и они будто сквозь землю провалились. Ругаясь сквозь зубы, Лютик пинком распахнул двери в преподавательскую, пустующую в этот час, и наткнулся на скучающего Ленарда, который дремал, прикрыв лицо каким-то свитком от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь мутные оконные стекла, и сложив ноги на стол. Услышав шум у дверей, философ лениво приподнял край свитка, но спускать ноги со стола не торопился. Он явно не боялся осуждения со стороны коллег. Однако разглядев, кто забрел в преподавательскую, Ленард тут же стряхнул с себя сонливость, отложил свиток и встал на ноги. — Уже был у этого старого упыря? — поинтересовался он, в два шага оказавшись возле Лютика. — Если ты о нашем многоуважаемом ректоре, — сердито процедил Лютик, — то лучше бы я еще вчера уехал! Нет, ты представляешь, что он отчебучил? Он угрожал увольнением мне! Мне! Увольнением! Как будто это не я создаю престиж академии одним своим присутствием! — Тише-тише, — примирительно проговорил Ленард. — Налить тебе полусладкого? — Да что ты все налить да налить? — бушевал Лютик. — Что я тебе, пьяница какой? Он оскорбил меня, понимаешь? Я вообще никогда особо не хотел просиживать штаны в академии, а теперь этот старый хер вывернул все так, будто они одолжение мне сделают, если позволят преподавать! И кто? Эти старые хрычи, которые забыли, когда в последний раз их сердце замирало от восхищения! Да что вообще они могут знать о поэзии?! — Поверь мне, решение не было единогласным. Я, Аурелия и Вилмонт безусловно на твоей стороне. И Юлиана мы тоже поддерживали, хотя я и не имею права голоса в сообществе поэтов. Но ты же знаешь, подавляющее большинство наших преподавателей уже потеряли своих правнуков в недрах маразма. — Так что я тогда здесь делаю, Ленард? — всплеснул руками Лютик и хлопнулся на ближайший стул. — Жду, пока они и меня в своем маразме утопят? Разве таким должно быть сообщество поэтов? Разве не пылким огнем молодых сердец гореть оно должно?! — В сообществе подавляющее количество молодых студентов. — Как же! Студентов, которые не имеют права голоса! — Лютик скривился и махнул рукой, то ли смиряясь с ситуацией, то ли просто не видя больше смысла задумываться над ней. — Ты, помнится, полусладкое мне обещал. И где же оно? Ленард усмехнулся с заметным облегчением и полез в ящик своего стола. — Да, кстати, а Юлиана ты не видел? — спросил Лютик, пока философ наливал ему вино в неказистый граненый стакан. — Он пошел в город вместе с Джаскером и ведьмаком, — отозвался Ленард, хлебнув прямо из горла. — Как там его звать? Герард, кажется. — Геральт, — машинально поправил Лютик и залпом выпил собственную порцию. — Ладно! — провозгласил он, отставив стакан в сторону и решительно хлопнув ладонью по столу. — Я безмерно рад был встрече с тобой, мой старый друг, но пора уходить. Я не собираюсь выпрашивать благосклонность у закостенелых стариков. Вот увидишь, они еще сами станут просить меня вернуться в должность! — Что, даже с Аурелией не попрощаешься? Лютик только пожал плечами. — Быть может, мы еще свидимся. Но уж точно не как коллеги. Больше им не удастся втянуть меня в эту гнилую рутину. Знаешь, я даже рад, что все сложилось так. А сообщество бардов, уверен, будет в восторге от манеры исполнения Юлиана. Ленард лишь улыбнулся покровительственно, но высказывать своего мнения не стал. Только сказал: — Не забудь дать знать, когда будешь в наших краях. Чтобы я тоже смог немного разбавить свою гнилую рутину. — Безусловно, друг мой, безусловно. *** — Поверить не могу, — процедила Йеннифэр, сверля взглядом доплеров. Дуду так и остался в облике Лютика и теперь состроил такую рожу, что было сразу ясно: он очень старается выглядеть виноватым, но вины и близко не ощущает. Торки же вернулся в облик хозяйки постоялого двора и теперь щеголял ситцевым платьем в цветочек и густыми русыми кудрями. После бурной беседы с Геральтом оставаться в облике Юлиана доплеру было немного не по себе. Ведьмак и так продолжал посматривать на него недобро исподлобья. Торки даже готов был сам обернуться ведьмаком, чтобы в случае чего суметь принять удар увесистого кулака. Но после того, как доплера разоблачили, Геральт, вместо того, чтобы воспылать праведным гневом, замкнулся и замолчал. — Вы хоть представляете, чем грозит ваша выходка, остолопы? — продолжала отчитывать их чародейка. Сперва она просто хотела превратить доплеров в жаб, чтобы не повадно было путать ей планы. Но во-первых тогда ей не на ком было бы выместить свою досаду. А во-вторых… Во-вторых, Геральт наверняка бы огорчился. Йеннифэр еще не решила, какую из причин счесть более значимой, но применять заклинания на доплерах все-таки передумала. — Зато мы обладаем достоверной информацией о том, куда направились барды, — невинно заметил Лютик-Дуду. — И готовы поделиться ею за… — он поймал грозный взгляд фиолетовых глаз и быстро подстроился под ситуацию. — За одно лишь снисхождение к нашим скромным персонам. — Так какого же дьявола ты все еще молчишь? — мрачно осведомилась Йеннифер. — Не осмелился вас перебивать, конечно! — нагло соврал Лютик-Дуду. — Они направились в Оксенфурт, чтобы представить Юлиана сообществу поэтов. Думаю, они задержатся там на несколько дней. Геральт и Йеннифэр переглянулись и оба выругались сквозь зубы. — Едем! — выплюнула чародейка. Помимо всего прочего, ее еще безумно злило то, что какие-то барды водят ее за нос. Знал бы Лютик, сколько хлопот ей доставляет, наверняка уже катался бы по земле от смеха. И еще припоминал бы это Йеннифэр да конца жизни. Благо, припоминать он может только до конца своей жизни. — Йенна, — обратился к ней Геральт, заметив, как воинственно раздуваются ноздри чародейки. Знак этот не предвещал ничего хорошего ни ему, ни тем более Лютику. — Молчи, — отрезала Йеннифэр. — Просто молчи! *** — Ты можешь со мной поговорить, — предложила Торки, беспечно присев на поперечину, устроенную на двух столбиках, которую использовали как коновязь, и открыто посмотрев на Геральта. Тот ничего не сказал. Только набычился еще больше и принялся с каким-то остервенелым усердием седлать свою лошадь. — Я серьезно, — доплера его угрюмость явно не особенно смущала. — Я ведь побывала в шкуре Юлиана. Вижу ситуацию изнутри, так сказать. Если хочешь, могу и в твою шкуру залезть, а потом представить тебе непредвзятое стороннее мнение. Знаешь, он ведь правда думает, что тебе все равно. Раньше не думал, а теперь думает. Но я-то вижу, что это совсем не так. Поговори со мной, глядишь, легче станет. — Поговорил уже! — прорычал Геральт прежде, чем сумел прикусить язык. Он правда не хотел разговаривать. В конкретно взятый момент времени ведьмак вообще больше всего хотел провалиться сквозь землю. И его даже не столько злило собственное унижение, пережитое после разоблачения Торки. Хотя чувство было не из приятных. И эта гадкая понимающая усмешка на лице Геральта. Наверное, Геральт не погнушался бы стереть ее собственным кулаком, если бы его не оглушило осознание: все то, что он услышал сегодня, мог сказать ему настоящий Юлиан. Все это чувствовал настоящий Юлиан. Испытывал много лет, копил в себе и не пускал наружу. А Геральт не знал. Ни черта не знал. За столько лет! Геральт никогда не хотел обрастать привязанностями. В его ремесле привязанности пользы не приносят, это уж точно. Но Юлиан каким-то образом прилип, увязался, буквально под кожу пролез. И Геральт не заметил, как сам перестал воспринимать всерьез свои слова о том, что они не друзья. И ему казалось, что Юлиан тоже понял это. Что он вообще как-то удивительно все без слов понимал. Его присутствие рядом стало чем-то естественным. Как мечи за спиной. Как ведьмачий знак на груди. Как жилы под кожей. Да, Геральт продолжал ворчать на него, браниться, высмеивать иногда. В общем-то, он всегда так делал, и Юлиана, похоже, это не задевало. Он все равно оставался рядом. Поэтому Геральт растерялся, когда Юлиан так переменился после их последней ссоры. Но даже тогда ему и в голову не приходило, что произошло что-то действительно серьезное. Он думал, что просто… нужно немного постараться, и все станет как раньше. И Юлиан конечно же снова пойдет за ним и будет рядом. Как мечи за спиной. Как жилы под кожей. Да, в тот вечер в таверне ему показалось, что Юлиан стал относиться к нему иначе. Геральту даже подумалось, что он понял, как именно, когда целовал барда и уговаривал его вернуться вместе в родной мир. И хотя после Геральт усомнился в собственных выводах, в таком положении дел он тоже не видел ничего ужасного. Просто новая причуда Юлиана. Иногда он заводит новых любовниц, иногда влипает в неприятности, иногда у него появляются причуды. Ничего нового. Геральт привыкнет к этому, как к бесконечному трепу или как к несмолкающему звону лютни, и все станет как раньше. Правильно. Но вот на него свалился этот чертов доплер со своими откровениями и заявил, что Юлиан, его Юлиан, которого Геральт знал вдоль и поперек до последнего волоска на заросшей груди, годами молчал о чем-то столь важном для него и даже виду не подавал! Или подавал? А теперь Юлиан больше знать Геральта не хочет. И даже вернуться готов, но лишь так, чтобы они больше не встретились никогда. И вот это уже совершенно не было правильно. Потому что не может ведьмак быть без мечей за спиной. Без знака на груди. Без жил под кожей. И Геральт хотел бы объяснить это Юлиану. Да вот только Юлиана тут не было. Был только Торки, который нацепил теперь облик какой-то девицы в платье в цветочек и болтал ногами, сидя на коновязи, чтоб она переломилась под его нахальным задом! Геральт едва сдерживался, чтобы не вломить доплеру как следует. Он понимал, что это не решит его проблем. Не отмотает время вспять, чтобы глаза разуть и успеть исправить хоть что-то, пока единственный друг не принял решение вырвать его с корнем из собственной жизни. Даже не даст последнего шанса объясниться с Юлианом. Но вломить все равно хотелось. Очень. — Знаешь, — снова заговорила Торки, и Геральт стиснул зубы плотнее, чтобы не зарычать от раздражения. — А ведь он помнит тебя другим. Или воспринимает иначе. Или ты и правда все двадцать лет был таким чурбаном, и только сейчас очнулся? Ведьмак сделал глубокий вдох и развернулся к доплеру. — Десять секунд, — процедил он с плохо сдерживаемой яростью. — У тебя есть десять секунд, чтобы убраться отсюда, прежде чем я раскрошу твой череп. — Ну как знаешь, — Торки обиженно надула губы и соскочила с коновязи, оправив платье. — Я помочь пытаюсь. Геральт даже не стал озвучивать, что время пошло. По его венам, пульсирующим на лбу, и так было все ясно. Так что доплер поспешил убраться подобру-поздорову. И только когда силуэт Торки скрылся за сараем, Геральт долго выдохнул. В этот раз обошлось без жертв. Вот и хорошо. Теперь надо придумать, что сказать Юлиану при встрече. Возможно, лучше даже записать. Речь никогда не была сильной стороной ведьмака. ***

Что тосковать? Ничего не вернуть. От меня отвернулся, забыв Вместе пройденный путь. Что тосковать? Мясник сгинет в огне! И на смертном одре Лучше слов о тебе Не скажу, чем “гори”...

Юлиан умолк и задумчиво провел смычком по струнам. На альте исполнение получалось каким-то не таким. То ли страсти ему не хватало, ти ли надрыва. И последние слова, уходящие с крика в хриплый шепот, вообще теперь не ложились. А может, страсти не хватало не из-за смены инструмента, а оттого, что жгучая обида, которая наполняла прежде эту песню страстью, теперь куда-то делась. Истаяла, побледнела и перестала казаться такой уж значительной. — В общем… — пробормотал он, отложив инструмент, и прикинул, достаточно ли Джаскер компетентен, чтобы поверить, что песня просто лучше звучит, если исполнять ее на лютне. А потом махнул рукой и честно признал: — Лютик разнес ее в дрова. Просто места живого не оставил. Хотя мне казалось всегда, что звучит она ярко и нетривиально. — Нетривиально — это точно, — усмехнулся Джаскер, подтянув к себе тарелку с сырными лепешками. — Особенно про прическу. Они втроем сидели в небольшом кабаке. Время еще не перевалило за полдень, так что народу практически не было, и на песню Юлиана внимания никто не обращал. Но он исполнял ее не для публики, а скорее для иллюстрации. — Да вы заколебали! — обиделся Юлиан, смешно округлив глаза. — Далась вам эта прическа. И вообще, она ведь правда тупая! Этот хвостик под макушкой, он для чего вообще? Все равно ведь волосы все выбиваются и в лицо лезут, а бошка лохматая! Вы вообще видели что-то более нелепое?.. — Юлиан вдруг осекся и бросил взгляд на Геральта. Вообще-то, его Геральта никто из этих двоих еще ни разу не видел. Зато ведьмак, пришедший в этот мир вместе с Джаскером, тоже отличался прической весьма специфической. Его белые волосы на висках и макушке все время казались не то мокрыми, не то грязными до безобразия. И Юлиан честно недоумевал, как Геральт умудрялся добиться такого эффекта. В конце концов, в баню ведьмак ходил. Но из состояния “мокрые” в состояние “грязные” его волосы переходили мгновенно, без какого-либо перерыва. Геральт внимательно посмотрел на барда и вопросительно приподнял бровь. — Ну… — Юлиан не был уверен, как сказать об этом помягче. Вообще, ссора с ведьмаком не звучала, как хорошая идея. И с инстинктом самосохранения у Юлиана все было в порядке. Но этот Геральт казался каким-то таким простым и душевным, что казалось, он вообще обижаться не умеет. И тем более злиться. Что, впрочем, не мешало ему управляться с двумя мечами. — Твои волосы… знаешь… тоже необычно… кхм… уложены. — Он выбирал слова со всем тщанием, чтобы сгладить острые углы, которые явно выпирали из его речи со всех сторон. — Что ты с ними делаешь вообще? — Маслом коровьим зализываю, — без обиняков ответил Геральт. Юлиан поперхнулся собственным комментарием и долго кашлял. — Маслом? — оторопело переспросил он, пока Джаскер деловито стучал по его спине. — Ну да, — хмыкнул Геральт, ничуть не смущенный реакцией барда. — Когда моложе был, тоже в хвост связывал. В Каэр Морхене масла особо не было. У нас вообще были серьезные проблемы с провизией. Но, как ты и сказал, волосы из хвоста все равно выбиваются и лезут в лицо. А так убрал один раз, и никаких проблем. — Коровье масло… — с ужасом прохрипел Юлиан, наконец прокашлявшись. — А что не так с маслом? — удивился Джаскер. — Ну тут как… — пробормотал Юлиан, не зная с какой стороны вообще подступиться к объяснениям того, что казалось ему очевидным. — Оно у них просто не в моде, — с усмешкой ответил за него ведьмак. — А-а-а, — с преувеличенным значением протянул Джаскер. — Да не в моде тут дело! — запротестовал Юлиан. Но ни Джаскер, ни Геральт ему явно не поверили. Юлиан был так возмущен их реакцией, что даже не сразу заметил, как в кабак вошел Лютик и с размаху уселся рядом с ним за стол. Хотя присутствие друга как-то сразу органично встроилось в картину мира, будто Лютик так и сидел с ними с самого начала. — Почему вы вообще ведете себя так, будто это нормально? — сокрушался Юлиан. — Лютик, вот скажи, по-твоему это… — он обернулся к другу в поисках поддержки и вдруг осекся. — Лютик? Лютик мрачно буравил взглядом тарелку с сырными лепешками. Брови его остро сошлись к переносице, а губы сжались в узкую упрямую нитку. — Что случилось? — встревожился Геральт. До сих пор ведьмак сидел, вальяжно развалившись на лавке и откинувшись спиной на стену, но заметив состояние барда, подобрался и подался вперед. — Видать, серьги все-таки не растопили холодное сердце вампирки, — фыркнул Джаскер. Он уже успел привыкнуть к манере Лютика излишне драматизировать, так что и сейчас не проникся. Но когда поймал на себе сердитый взгляд Юлиана, прикусил язык и недоуменно переглянулся с ведьмаком. — Я ушел из сообщества поэтов Оксенфурта, — сообщил Лютик. — И преподавать я больше не намерен. Не желаю иметь ничего общего с дилетантами, которые ни хрена не смыслят в поэзии. — Что? — растерялся Джаскер. — Так тебя… Но договорить он не успел, потому что на этот раз уже Геральт толкнул его ногой под столом. — Это из-за выступления? — догадался Юлиан. — Нет! — сердито гаркнул Лютик и упрямо вздернул подбородок. — Это из-за их узколобости! Как вообще можно было не проникнуться экспрессией? Разве они не понимают, что наша манера заставляет чувствовать слова, ощущать их всей кожей, тогда как обычное исполнение вызывает только зевоту?! И это они усомнились в моей компетентности? Ха! Да это я не признаю их компетентность! — Это из-за выступления, — упавшим голосом заключил Юлиан. — Да что ты заладил? — взвился Лютик, гневно глянув на друга. — Сказал же, это из-за того, что они ослы тупоголовые! Так что к вурдалакам пусть катятся со своей ученой комиссией! А мы отправляемся в Керак устраивать судьбу прекрасной Рони. — Прямо сейчас? — вскинул бровь Геральт. — Да, прямо сейчас, — сердито процедил Лютик. — Лютик, не горячись, — попытался урезонить его Юлиан. — Мы ни провизии не собрали, ни сами не собрались толком. — И что, долго собраться что ли? — не унимался тот. — Чего сидеть-высиживать? Мы в путь рванули, едва с сарая спустившись, а сейчас что? — Ничего, — Юлиан пожевал губу, но решил, что сейчас не время и не место припоминать, что в прошлый раз они были пьяными в драбадан и не успели отъехать от деревни, как угодили в засаду эльфов. Впрочем, в тот раз все и правда обошлось. А еще Лютик ни минуты не сомневаясь рванул в путь, стоило им только определиться с направлением. Так за чем же теперь дело стало? Пожалуй, только за тем, что Лютик торопился будто бы себе назло. Но чего Юлиан точно делать не планировал, так это осуждать друга. Далась им эта академия, в конце концов! Неужели, они вдвоем не проживут песнями? Так проживут, что мудрилы из Оксенфурта еще локти кусать станут за то, что усомнились в таланте Лютика. Так что Юлиан не дал шанса сомнениям. — Собираемся! — твердо заявил он, поднявшись со своего места, и обернулся к Геральту и Джаскеру. — Вы с нами? — Чего бы нет? — пожал плечами Джаскер. — Поехали. Сейчас провизии только закупим, и в путь. В какой стороне, говоришь, Керак местный? — На запад, — отозвался Лютик, немного успокоившись, когда его идея нашла поддержку. — На побережье. — Всегда хотел увидеть море! — Джаскер азартно потер руки и тоже поднялся со своего места. — Геральт, ты видел когда-нибудь море? — Судя по местной климатической зоне ты будешь разочарован, — хмыкнул тот, подхватив свои мечи. — Но против моря я ничего не имею. — Вот умеешь же ты все испортить, — надулся Джаскер. — Ладно, я за провиантом. — А я вещи из комнаты заберу. Ведьмак и бард проворно выбрались из-за стола. Как-то даже слишком проворно. А Юлиан все стоял у стола и с тревогой смотрел на друга. Так и подмывало ляпнуть что-нибудь вроде “все в порядке?” или “ты как?” Но он и сам понимал, что нихрена не в порядке, а Лютик расстроен. Но признать этого все равно не признает. Так что Юлиан сдержался от глупых вопросов и сказал только: — Мы за лошадьми, получается? — Получается, — вздохнул Лютик и тоже поднялся. День определенно не задался с самого утра. *** Рыжий парнишка нагнал их уже на выезде из города. — Маэстро Лютик! — орал он во всю мощь легких, не сбавляя темпа, наверное, от самой академии. — Маэстро! — Янек? — удивился Джаскер и придержал кобылу. Он первым приметил студента, а следом за ним остановились и остальные. Догнав их, Янек согнулся пополам и уперся руками в колени в попытке отдышаться. — Маэстро Лютик! — пропыхтел он, силясь состроить важный вид несмотря на одышку. — Я хотел, чтоб вы знали, студенчество поддерживает вас! Мы будем бастовать. Им придется прислушаться! Так что… — он набрал побольше воздуха и сверкнул глазами из-под рыжих кудрей. — Приезжайте в январе! Они будут просить вас вернуться, вот увидите! Лютик моргнул растерянно глядя в его решительное веснушчатое лицо, а потом вдруг преисполнился гордости за своих студентов. — Разумеется, будут просить! — с жаром согласился он. — Еще как будут. Куда им деваться-то? И послал бы я их к ебеней матери, да только как же я брошу своих студентов? Кто ж вас научит петь так, чтоб не стыдно было перед людьми выступать? Так что я приеду к январю. Даже не сомневайся. И с тебя лично три шкуры спущу, чтоб баллады мои как надо исполнял! Янек отдышался наконец, распрямился, расправил худые плечи и улыбнулся широко и ясно. — Так и будет! — заявил он. — Так и будет, — кивнул Лютик и улыбнулся ему в ответ. — Да поехали уже, — усмехнулся Джаскер. — А то я того и гляди расплачусь от умиления. Юлиан только фыркнул, припомнив, как с этим самым студентом махался кулаками в трактире, и как потом Лютик синяки замазывал на своей сиятельной физиономии. Встреча со студентом явно приободрила Лютика. И он всеми силами старался сохранить это приподнятое настроение. Хотя периодически уязвленное самолюбие все равно о себе напоминало. И потому бард вел себя едва ли не вдвое более шумно, чем обычно, никому не давая покоя своей болтовней. Даже Геральту, который обычно успешно избегал разговоров, в этот раз не удалось отвертеться. — Вот скажи мне, почему у тебя глаза серые? — пристал к нему Лютик, подстроив шаг своего воронка под гнедую ведьмака. — Разве они не должны быть желтыми? С такими зрачками кошачьими? Я сколько ведьмаков видел, у всех глаза желтые. Геральт говорил, это из-за мутаций. Хотя не сказать, чтоб я много видел ведьмаков. Но глаза желтые у всех были, это точно. А у тебя серые и ну совсем ведь обычные. Почему? — Они желтеют после некоторых эликсиров и во время применения знаков, — Геральт поскреб пятерней в затылке и задумчиво пожевал губу. — Но вообще… Может, это и правда странно. Весемир однажды признался, что моя мутация прошла неправильно. Так что я хоть и стал ведьмаком, но остался человеком. Может, в этом дело. Честно признаться, я никогда не обращал внимания на глаза других ведьмаков. — То есть, ты не совсем ведьмак? — тут же заинтересовался Лютик, не упуская возможности продолжить разговор. — А в чем это выражается? Джаскер как-то нехорошо напрягся и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Геральт остановил его взглядом и едва заметно покачал головой, мол, все в порядке. Бард пожал плечами и закрыл рот обратно. — Главным образом это выражается в гибкости мышления, — пояснил тем временем ведьмак. — У нас принято во всем следовать кодексу, и большинству ведьмаков даже в голову не приходит отступить от него или понять чуть шире, чем буквально. Те же, кто отступает, просто бросают наше ремесло и идут на службу к людям, как охотничьи псы, заменяя для себя кодекс чужими командами. Я по крайней мере могу осмысливать кодекс критически и, например, применять тактики боя, адекватные ситуации. — Ага, только луком так и не пользуешься. Нечестно это, нельзя им! Подумать только! Еще бы дышать запретили, — ввернул Джаскер, но Геральт пропустил его комментарий мимо ушей. — Но минусы тоже есть. Или не минусы. Я и сам толком не понял, как относиться к тому, что способен чувствовать, как человек. Эмоции не делают жизнь проще, это уж точно. Но предложи мне кто освободиться от них, я, наверное, не согласился бы. Ну и половым бессилием я не страдаю, хотя детей все равно иметь не могу. — Подожди, — нахмурился Лютик. — А разница-то в чем? Я думал, ведьмаки отличаются от людей только тем, что сильнее, быстрее, видят там дальше, слышат лучше. — С этим все в порядке, — пожал плечами Геральт. — В том, что касается физических возможностей, я ничуть не уступаю остальным ведьмакам. — А что, у остальных ведьмаков в вашем мире не стоит? — Юлиан тут же вычленил из слов Геральта главное и даже подъехал поближе. Глаза его, и без того огромные, округлились так, что Лютик побоялся, как бы они из черепа не повыпадали. — А в ваших мирах ведьмаки какие-то другие? — нахмурился Геральт. — Ну с мышлением у них определенно проблем нет, — заявил Лютик с таким авторитетным видом, будто в вопросах ведьмачества был признанным экспертом и как минимум диссертацию о них написал. — Про отсутствие эмоций я что-то слышал, но это полный бред. Тот, кто это придумал, явно не встречал в своей жизни ни одного ведьмака. — Вот про эмоции говорить не буду, — вклинился Юлиан. — Может, в нашем мире все ведьмаки нормальные, и только мне такой отбитый достался. Ламберт вот казался весьма остроумным, хотя мы так и не успели подружиться. Но вот хер у Геральта из моего мира точно стоит. Я сам видел! — Ну так может, он тоже мутировал неправильно, — заметил Джаскер. — У остальных ты проверял? — ВОТ ТЕПЕРЬ ПРОВЕРЮ! — Ебаный стыд! — закатил глаза Лютик. — Тебя волнует хоть что-то, кроме ведьмачьих херов? — ЦЕЛЫЙ МИР, НАБИТЫЙ ВЕДЬМАКАМИ, У КОТОРЫХ НЕ СТОИТ! — Юлиан явно считал, что имеет полное право быть впечатленным. — Ты хоть представляешь, как близко я был к трагедии всей моей жизни? — Ты вообще в другом мире был. Геральт потерянно смотрел в холку своей кобылы, вполуха слушая треп бардов, который явно утратил всякий смысл. А Джаскер вдруг рассмеялся негромко и хлопнул друга по бедру, подъехав ближе. — Похоже, ты больше не особенный, — хмыкнул он. — Ведьмак как ведьмак. Геральт снова задумчиво поскреб пятерней в затылке, явно пытаясь осмыслить свое новое положение. Положение… обескураживало. Столько лет он пытался смириться со своей инаковостью, в Каэр Морхене за нее натерпелся. А теперь оказалось, что он… обычный. Совершенно нормальный ведьмак. Глаза разве что серые. И как к этому относиться совершенно неясно. — Похоже на то, — хмыкнул он и усмехнулся. *** На ночь они остановились в небольшой деревушке в стороне от тракта. К тому времени Лютик успел подрастерять свой энтузиазм и снова окунулся с головой в мрачную меланхолию. Юлиану было не по себе видеть друга таким. Он привык к тому, что Лютик весел и беззаботен. И весьма рассудительно не принимает всерьез почти ничего. Но видать история с сообществом поэтов и правда сильно задела его. Так что Юлиану очень хотелось вытянуть Лютика из этого угрюмого состояния. Благо в обращении с угрюмыми страдальцами опыт он имел весьма обширный. — Это что, соль? — спросил Лютик, провожая недоверчивым взглядом пригоршню белесой крупы, которую Юлиан растворил в бадье, засучив рукава рубашки выше локтя. — Это не просто соль, это ароматическая соль, — деловито возразил тот. — Ну, чего смотришь? Залезай давай. — Где ты ее взял вообще? — взгляд Лютика все еще был исполнен сомнений, но он все-таки послушно принялся выбираться из одежды. — В Оксенфурте, где же еще? Перед отъездом купил. Давай, а то вода остынет. Заново я таскать не стану, так и знай. — Да залезаю, залезаю, — отмахнулся Лютик. — Дай портки хоть снять. — Это всегда пожалуйста, — ухмыльнулся Юлиан. Лютик забрался в горячую воду, устроился поудобнее в тесной бадье и долго выдохнул, оперевшись спиной о деревянный борт. На плечи тут же опустились жесткие пальцы и принялись мять мышцы. — Лавандой пахнет, — пробормотал Лютик, прикрыв глаза. — Ты постоянно лавандовым маслом пользуешься, вот я такую и взял. — Ты знаешь, каким маслом я пользуюсь? — лениво удивился бард. Юлиан пожал плечами. — Я привык подмечать детали. Полезный навык для того, чей спутник может врезать под дых просто за неосторожное слово. — Геральт что, тебя бил? — вот тут Лютик не удержался и даже попытался развернуться в бадье, чтобы заглянуть Юлиану в лицо. Но тот как-то ненавязчиво и в то же время непреклонно удержал его на месте. — Было пару раз еще в самом начале нашего знакомства, — легкомысленно ответил он. — Потом я научился избегать острых углов, а он… ну не знаю. Кажется, он правда старался направлять свою агрессию в другое русло. Или мне просто так казалось. Некоторое время Юлиан продолжал мять плечи Лютика в задумчивом молчании. — И все равно я не представляю себе расклада, при котором я подружился бы с тем, кто меня бил, — возмущенно заявил Лютик. — С Янеком же ты поладил, — резонно заметил Юлиан. — Янек просто закономерно признал мой талант! И чего я точно не собираюсь делать, так это идти за ним на край света. Юлиан улыбнулся печально. Крыть ему было нечем. Но почему-то сейчас это не ранило так сильно. Да, он двадцать лет сбивал ноги, следуя за тем, кто даже не считал его другом. Напридумывал себе невесть чего, сам себе поверил. Теперь… Это все казалось таким далеким. Не менее важным, нет. И окажись Геральт вдруг здесь, Юлиан, наверное, вновь окунулся бы в ту болезненную привязанность. Но Геральта здесь не было. Был только Лютик. Нахальный и светлый, как луч утреннего солнца, который светит тебе в глаза до тех пор, пока ты не вынырнешь из хмельного сна. Наверное, чтобы не вернуться в свою хмельную дрему, Юлиан и стал напевать себе под нос, едва проговаривая слова. Просто чтобы остаться здесь и сейчас, в деревеньке под Оксенфуртом, где нет никакого Геральта с его вечной хмурой миной и вековой скорбью, застрявшей между бровей. Лютик же снова расслабился и прикрыл глаза. — Громче, — пробормотал он. — Ни слова не разберу. И Юлиан запел громче. Но лишь настолько, чтобы слова звучали четко, не разрушая вечерней тишины.

Время бежит к рассвету, и догорает свеча. Слабые отблески света играют на ткани плаща. Ты бережно держишь лютню, едва касаясь струны. Бегут незаметно минуты, и, кажется, ожили сны.

Юлиан смотрел прямо, куда-то сквозь дощатую стену постоялого двора. Он знал, что Лютик сидит сейчас перед ним, мокрый, уставший и все еще возмущенный. И если опустить взгляд, то можно увидеть его макушку с потемневшими, потяжелевшими от влаги волосами. Но видел Юлиан перед собой поляну в лесу, где они сидят вдвоем у поваленного ствола дерева, и он поет о драконе, а Лютик смотрит на него снизу вверх и сияет так, будто на его глазах зарождается чудо.

Песня твоя печальна, но светлая эта печаль. Песня озер зеркальных, дороги, ведущей вдаль. В ней нету места для мрака, для злобы и темноты. Песня о ночи без страха, о вечности красоты. И путь твой опасен и труден, но ты не свернешь с него. Ты будешь нести свет людям, взамен не прося ничего. Ты снова уйдешь по свету, лишь солнце взойдет в небесах. И вспыхнут лучи рассвета в твоих золотых волосах.*

Закончив петь, Юлиан протянул еще незамысловатый мотивчик. Он сам толком не определился с мелодией, но сейчас это казалось совершенно неважным. Наверное, впервые в жизни Юлиану не хотелось представить песню публике. Были у него песни, которые он не хотел исполнять на концертах. Но даже тогда он представлял, как пел бы их, как слышали бы их люди, совершенно не понимая, что именно кроется за словами. Но сейчас он не думал о том, как исполнял бы эту песню в полутемном зале таверны, не гадал, как восприняли бы ее слушатели. Не пытался даже выразить, зашифровать в ней то, что было на душе. Он просто пел, потому что ему хотелось петь. Прямо сейчас. И даже то, как воспримет песню сам Лютик, казалось не таким уж важным. — Только не говори, что сочинил ее специально для меня, — нарушил тишину Лютик. — Тогда будем считать, что я сочинил ее случайно, — фыркнул Юлиан. Лютик хмыкнул и покачал головой. — Жаль, успеха она иметь не будет. Слишком… — он постеснялся слова “личная” и сказал иначе: — Универсальности не хватает. — Тебе хоть одна моя песня нравится? — шутливо возмутился Юлиан. — Мне все твои песни нравятся, — лениво, но совершенно серьезно заявил Лютик. — Что, даже “мясник”? — Кроме “мясника”, — тут же возразил Лютик. — Она ужасна. И в голове застревает так крепко, что дубиной не выбьешь. Орудие пытки просто. — Сколько миль впереди, их пройдешь ты один… — тут же затянул Юлиан явно из вредности. — О нет, только не это! — взмолился Лютик. — Прекрати, или я перейду к запрещенным приемам. — …Но волнует ли это тебя? Ты с мечом за спиной и прической тупой… — Юль, курва мать твоя! — Лютик зачерпнул воды в ладони, извернулся и плеснул ее в Юлиана. Но тот только рассмеялся и окунул Лютика в бадью с головой. — Да ты!.. — Лютик вынырнул, отфыркиваясь и протирая глаза от воды. — Ты!.. — О, не стоит, я и так знаю, что я лучше всех. — Я тебя с кровати спихну ночью! — Если сдвинуть сможешь. — И вообще, почему в песне обо мне ни слова о том, как я неотразим? — Она вся о том, что ты неотразим. Вылезай уже. Вода остыла давно. *** — Куда, по-твоему, они могли направиться? — спросила чародейка. Голос ее сквозил раздражением, но уже каким-то усталым, угасшим будто. — Понятия не имею, — ответил ей ведьмак. — Но они покинули Оксенфурт через эти ворота около суток назад. Не думаю, что они могли уйти далеко. Возможно, имеет смысл разделиться и обыскать окрестные деревеньки. — Кто бы мог подумать, что от каких-то двух бардов может быть столько проблем?! Аронии’гарнэй сперва прислушивалась к их разговорам просто из осторожности. Но когда поняла, о ком странная группа из двух ведьмаков и двух чародеек ведет речь, слушать стала внимательнее. Вампирка еще не решила, как отнестись к тому, что ее спасителей преследуют. В любом случае нападать на такой отряд было бы безрассудно. В конце концов совсем недавно Аронии’гарнэй едва не убил один единственный ведьмак и три барда. Что могут сотворить с ней два ведьмака и две чародейки, страшно было даже представить. Но по какой-то причине Аронии’гарнэй не поспешила предупредить Геральта и его бардов. Она даже не попыталась отдалиться от странной группы. И только спустя несколько часов вампирка поняла, почему поступила так. Что-то манило ее в этих существах. Что-то звало. Будто бы она почуяла вдруг давно забытый запах туманов родного мира. И исходил этот запах от младшей чародейки. В этом Аронии’гарнэй была совершенно уверена.