Ветер в волосы, на картуз — эдельвейс

К тому моменту, как на улице начало смеркаться, маленькая захудалая корчма уже была полна народу. К разбойникам спешно стягивались деревенские, и никого из них не смущало подобное соседство. Неведомо откуда старая хозяйка корчмы достала яства, да так много, что наверняка хватило бы на всех. Еда, правда, была простой и без изысков. Луковая похлебка, овощное рагу с чисто символическим содержанием мяса, сыр и хлеб. Но, как ни странно, не жаловался даже Лютик. Он так воодушевился походом в баню, что позабыл обо всем остальном. А изобилие спиртного на столах легко компенсировало скудность меню. А шумная толпа деревенских мужиков вперемешку с разбойниками не давала успеть заскучать. Не прошло и часа, как Лютик и Юлиан успели со всеми перезнакомиться и теперь они вели задушевную беседу с местным козопасом, передавая друг другу бутылку клюквенной настойки. В общем, к тому времени, как в корчму вломился всклокоченный крестьянин, веселье уже шло полным ходом. — Роалд! — завопил он, перекрывая зычным криком гам голосов. Мужики тут же примолкли и обернулись на вошедшего. Только Юлиан уточнил, кто это такой. Почему-то шепотом. Крестьянин выглядел так, будто бы только что с призраком столкнулся по дороге. Или еще с чем похуже. Разбойники посторонились немного, так чтобы крестьянин смог пройти к лавке, на которой полулежал давешний невезучий лучник. Он все еще выглядел так, будто собрался помирать, но глаза уже открыть сумел. И даже сумел сожрать внушительных размеров кусок сыра. — Батько… — испуганно округлил глаза он и втянул голову в плечи так сильно, что едва не свалился от этого усилия с лавки. Крестьянин же, обнаружив, что Роалд жив, вместо того чтобы выдохнуть с облегчением, вдруг посуровел. Набычился и решительным твердым шагом двинулся через зал. — Так ты живой, пес! — А шо, было б лучше, коли помер бы? — взвизгнул Роалд. — Вот и шо тебя разбовничать понесло? — продолжал вещать крестьянин. — Говорил я тебе, иди в поле! Как я! Как мой отец! И его отец!... — И толку? — лучник тоже возвысил голос. — На том поле один чертополох растет токмо, да и тот подтапливает так, шо гниет на корню. Там не поле уже, а болото голимое! И если шо на нем и вырастет, так все одно налогами это заберут. А так хоть брать с нас будет нечего. — Ты на кого рот разеваешь?! Да я тебя… — Вегард, — на плечо крестьянина опустилась тяжелая широкая рука Сигрида. — Не серчай на мальчонку. — Да как не серчать-то? — возмутился тот, но пыл поубавил. — Мне Инге сказала, шо видела, как его мертвым в деревню притащили. Я шо думать должон был? — А ты баб больше слушай! Они со страху и не такое углядят! А Роалд помог нам очень. Это он первым страховидлов приметил, и вместо того, чтобы деру дать, храбро ринулся нас упредить! — Да, — пискнул Роалд со своей лавки. — Храбро, говоришь? — Вегард с сомнением глянул на сына, а потом обернулся к Сигриду. — Не помню я за ним храбрости-то. — Говорю тебе, храбро! — гаркнул бородач, крепче сжав руку на его плече. — Так что чем крик тут разводить, иди лучше с нами выпей за здравие сына своего. И прежде, чем Вегард успел что-либо возразить, его утянули к ближайшему столу. Роалд долго выдохнул и откинул голову на стену. Буря миновала. — Удивительно, как народ тут с разбойниками уживается! — воскликнул Джаскер, наблюдавший всю эту сцену. — Никогда такого не видел. — Так ведь батко мой солныс наш, — пояснила Грете в ответ на недоумение Джаскера. — Вот прямо солтыс? — поразился тот. — То есть глава деревни разбойник? Мы в разбойничьей деревне? — Выходит, шо так, — фыркнула она и потянулась к кувшину с элем. — О, позволь мне, — бард схватил кувшин, опередив ее буквально на мгновенье, но чарку наполнить не успел. Грете проворно отдернула ее и глянула на Джаскера так грозно, что захотелось спрятаться под стол. — Я те шо, баба немощная? — рявкнула она, враз растеряв всю веселость и легкомыслие. — Сама себе налить не могу, так ты думаешь? — Баба? — не понял Джаскер, усилием воли запретив коленкам дрожать. — Ни в коем случае я не мог бы выразиться столь вульгарно. Ты прекрасная леди. — Какая еще в жопу ляди? — не унималась разбойница. Она даже встала с лавки, чтобы выглядеть внушительнее. — Я те щас… — Прекрасная дева. — тут же исправился бард, силясь сохранить невозмутимый вид. — Ты права, леди — это из области титулов, но все титулы меркнут пред твоею красотой и дерзкой храбростью. Ты прекрасная дева, Грете. Девица немного растерялась и даже смутилась. Она явно не представляла себе, как нужно реагировать в подобной ситуации. Никогда прежде ей еще не доводилось чувствовать себя польщенной и униженной одновременно. — Ну ежели прекрасная, — пробормотала она, не слишком грациозно плюхнувшись обратно на лавку. Джаскер же воспользовался ее замешательством и наполнил все-таки чарку. — Почему тебе вообще столь противно быть женщиной? — осторожно спросил он. — А шо в этом хорошего? — мрачно отозвалась Грете. — В смысле? — Джаскер так возмутился, что даже забыл испугаться. — Женщины — прекраснейшие из цветов этого мира! Они вдохновляют и покоряют. Я вообще не понимаю, как можно стремиться быть похожим на мужика, если можно быть прекрасной нимфой. То есть ну я, конечно, не пытаюсь быть нимфой, но вот ты сама посмотри! И он обвел ладонью зал, где гоготали разбойники и селяне, звучно рыгая после каждой чарки и заплевывая крошками собственные бороды. Грете мельком глянула на зал и пожала плечами, но Джаскер не сдавался. — Ты смотри, смотри, вон того с лысиной аж с лавки подбрасывает, когда он пердит! — Ну и пердит, — угрюмо отозвалась Грете. — И шо? А бабка моя все одно ему эль подносит. Как думаешь, похожа она на нимфу? Джаскер открыл было рот, да вот только не нашел, что ответить. Грете пожевала губу, покатала чарку в руках, а потом заговорила: — Я вон из кожи лезла, шоб батько гордился мною, человека во мне разглядел. А он мне все “ревешь как баба!”, “с ножом управляешься, как баба!”, а шо делать, коли я и есть баба?! Шо мне теперь на роду написано во всем плохою быть? Вот я и пытаюся не быть бабой. А он… — Грете бросила в сторону отца сердитый взгляд, а потом досадливо махнула рукой. — Теперя он видите ли не рад, шо я все делаю не как баба. Джаскер покивал сочувственно и решил сменить тему на более безопасную. Обсуждение баб его прекрасной деве явно не нравилось. — А как так вышло, что сам солтыс в разбойники подался? — спросил он. — Да так же, как у всех, — пожала плечами Грете. Джаскер только развел руками, но разбойница явно не поняла его жеста, и потому он пояснил: — Даже не представляю, как это бывает у всех. Девица задумчиво пожевала губу, потеребила кончик косы пальцами и заговорила: — У нас на полях всегда росло все плохо. Тут болоты кругом. Поля подтапливает, так шо все гниет на корню. Одна токмо клюква растет. Последние годы наши поля совсем плохи стали. Но сборщикам налогов этого ж не объяснишь. Они последнее заберут, лишь бы в бумажках их все ровно было. А мы хоть с голоду помирай. Вот как-то отец и смекнул, шо на зиму снеди купить проще, чем вырастить. Да только купить ее нам тоже не на что было. Тогда батько и придумал все это. Поля мы не забрасываем, шоб невдомек было, чем мы тута промышляем. Шо нарастет, то сборщики отымут по осени. А мы тем временем соберем, шо у ротозеев всяких отнять удастся. Как сборщики восвояси вернутся, так батько в город все везет и тама на припасы меняет. Так и живем. — И что же никто разбойников по лесам не ловит? — А кого ловить-то? Тут болоты кругом. Шо люди пропадают — то не в новинку. Кто сам утопнет, а кого мертвяки болотные утащут. Еще когда все не так плохо было, мы пыталися помощи просить, шоб ведьмака нам наняли. Да только кому оно надо? Ведьмак берет дорого, а жизни наши стоят дешево. Но мы уж сами тут разведали все места. А приезжие… ну так судьба ихняя такая. Бард, остро осознавший, что лично ему разбойники готовили судьбу быть ограбленным и утопленным в болоте, зябко передернул плечами. — Да ты не боись! — улыбнулась Грете и совсем не нежно треснула его по спине, чтобы подбодрить. — Вы нас выручили, вам теперя у нас ничего не грозит. Батько добро помнит. — Рад слышать, — как-то не слишком уверенно отозвался Джаскер. — А ты сам-то чем живешь? — сменила тему разбойница. — А я песни пою, — тут же оживился тот и перекинул вперед свою лютню. — Хочешь послушать? — Песни? — удивленно вскинула брови Грете и вдруг расхохоталась. — Ну ты шутник! Как же песнями прожить можно? — Если талант есть, то можно, — обиделся Джаскер. — Конечно бывает и так, что мне дают пинка, вместо монеты. Но, как видишь, пока жив. К вам что, никогда барды не приезжали? Грете только пожала плечами. — Может и приезжали. Мы их так-то не спрашивали, кто такие. Лишь бы было, шо взять. — Ну конечно, — проворчал Джаскер. — И чего я спрашивал вообще? *** — Какие они все-таки славные, — умилился порядком захмелевший Лютик, глядя, как Сигрид спаивает отца Роалда, чтобы тот не вспомнил, что хотел бранить сына. — Тебе все славные, — хмыкнул Юлиан. — Есть хоть кто-то в этом мире, кого ты не считал бы славным? — Есть, конечно! — тут же возразил тот. — Вот чародейки, например, никогда у меня доверия не вызывали. От них одни неприятности. Пока они юные, с ними еще можно иметь дело. Но как только закончат эту свою Аретузу, все! Все человеческое теряют. А если их выгонят оттуда, так еще хуже! Но самое страшное, — он назидательно поднял палец, — самое страшное, что они все выглядят юными! Это вообще преступление против человечества. Юлиан на его тираду только рассмеялся. — Что? — возмутился Лютик. — Ты не согласен, что ли? Видел ты хоть одну порядочную чародейку? — Ну, допустим, одну видел. — Да ладно! — Она спасла мне жизнь, между прочим, — продолжал гнуть свое Юлиан. — И взамен ничего не просила. А еще… — он мечтательно поднял глаза к потолку, вспоминая фиалковые глаза, сияющие внутренним светом. — Еще она невероятно прекрасна. И величественна. И… и вообще, я не понимаю, что она нашла в Геральте, когда рядом был я. — Я вот тоже не понимаю, что ты нашел в Геральте, — невпопад хмыкнул Лютик. Юлиан отвечать не стал. Только задумчиво посмотрел в полупустую бутылку. Нет, он знал, что он нашел в Геральте. И, наверное, знал, что нашла в нем Йеннифэр. Самоотверженный суровый ведьмак, который не склонится ни перед князьями, ни перед самой Судьбой. Всегда в пути, всегда с мечами за спиной. Сотни дорог расстилаются под его ногами, и на каждой его ждет подвиг. Сам Геральт, конечно, подвигами это все не считал, но Юлиан, в силу своей романтической натуры, даже в убийстве кикиморы видел подвиг. И в те моменты, когда он волок раненого ведьмака на собственной спине, или же пытался отстирать его шмотье от кишок очередной твари, чтобы люди не чуяли вонь тухлятины и не запирали двери перед ними, все это не развеивало возвышенного образа в его голове. А напротив, делало происходящее еще более значимым. И позволяло… разделить все на двоих, что ли? Будто бы сам Юлиан тоже становился героем, частью чего-то великого. Ведь одно дело, когда ты помогаешь другу в чем-то тривиальном, оплатить выпивку там, или ступеньки на крыльце починить. И совсем другое, когда ты зашиваешь ему ранения, полученные в бою с чудовищем. Вроде и те и другие занятия не хитрые, но разница между ними колоссальная. И хотелось… хотелось, чтобы их героизмом проникся весь мир. Чтобы люди понимали и ценили то, что ведьмак делал для них. Но даже если весь мир останется слеп и глух, был Юлиан. По крайней мере он точно знал, кто такие ведьмаки. И эта миссия тоже казалась ему славной и возвышенной. А еще у Геральта была шикарная задница. И Юлиан соврал бы, если сказал, что она совсем не привнесла никакого вклада в его симпатии. Наверняка Йеннифэр тоже ценила его задницу ничуть не меньше, чем героический образ. *** — Что это, блять, такое? — прорычал Геральт, сверля недовольным взглядом красные пятна на собственных бедрах. — Это, брат-ведьмак, называется раздражение, — насмешлива пояснил ему Геральт, подняв взгляд от сумки с эликсирами. Он как раз решил перебрать ее содержимое и отложить опустевшие склянки, чтобы не мешались. — Чего ты вообще ожидал, выбирая эти штаны? В них же без мыла не влезешь. — Да у меня в жизни не было никакого… раздражения! — Ну да, ну да, — покивал старший ведьмак, явно потеряв всякий интерес к проблеме своего собрата. Тот сердито нахмурил брови и потер пальцем покрасневшую кожу. Никаких объяснений происходящему у него не было. Геральт вообще никогда в жизни не сталкивался с подобным! Он не срывал мозоли, не страдал от грибков, и вообще любые повреждения кожи заживали почти мгновенно. А тут… раздражение! Дело явно было не в штанах. Ведьмак носил их уже почти десяток лет и никакого раздражения у него никогда не было. До тех пор, пока… пока он не оказался в этом проклятом мире! Тут вообще все было как-то не так. Будто бы сам воздух, сама жизнь, само мироустройство было другим. Геральт и раньше замечал изменения. У него ни с того ни с сего полезла щетина, так что бриться теперь приходилось едва ли не каждый день. На пальцах то и дело появлялись заусенцы, ладони загрубели. Сперва Геральт забеспокоился о том, что все эти странные перемены повлияют на его способности. Но со способностями, вроде бы, все было в порядке. Он по-прежнему успешно использовал знаки, да и реакции и силы не утратил. Слух и зрение оставались такими же острыми. Регенерацию проверить, правда, случая пока не представилось. Однако Геральт не настолько жаждал экспериментов, чтобы подставляться намеренно. Но что-то ему подсказывало, что не утрате регенерации он обязан заусенцам и заросшей харе. Его тело будто бы начало жить по совсем иным законам. Странным и неправильным законам, надо сказать. Потому что где это видано, чтобы ведьмаки страдали от раздражения? Даже звучит нелепо. — В этом проклятом мире все не так! — озвучил он ту часть своего негодования, которую сумел выразить словами. — Конечно, — скептически вздернул бровь Геральт, не отвлекаясь от эликсиров. — Весь мир против твоих узких штанов. А доспех тебе брюхо не натирает? А то он так к твоему прессу подогнан, что даже плотный ужин должен вызывать неудобства. — Чтоб ты знал, чем плотнее прилегает броня к телу, тем она эффективнее, — рыкнул Геральт, бросив гневный взгляд на собрата. — Но откуда тебе знать об этом? Геральт отложил сумку и поднял голову. Он все еще ухмылялся, но взгляд его стал колючим и неприятным. — Действительно, — согласился он. — Ведь мне совершенно ни к чему прятать свою тушу в доспехи. Меня не так-то просто ранить. Геральт открыл было рот, но так и не придумал остроумный ответ и закрыл его обратно. Только набычился еще больше. — Ладно, может, ты и прав, — примирительным тоном сказал старший ведьмак, рассудив, что не к лицу ему задирать собрата. — Наверное, в нашем мире иначе все работает. Да и вообще, честно признаться, неладное что-то с миром творится. Уж не знаю, связано ли с этим твое раздражение, но… Дурное что-то происходит. Он задумчиво повертел в пальцах одну из склянок, посмотрел через нее на свет, а потом бросил Геральту. — Что значит, дурное? — хмуро уточнил тот, не глядя поймав склянку. Он будто бы даже и не заметил ее. Просто рука сама помимо воли схватила летящий предмет и замерла в воздухе. Геральт потер подбородок задумчиво. Его терзала смутная тревога с того момента, как он понял, что из другой Сферы в их мир попали гости. Вот только выразить словами эту тревогу ведьмак не мог. Наверное, Йеннифэр смогла бы. Но обращаться к ней сейчас было очень плохой идеей. Чародейка была не в духе с того самого момента, как объявилась на их пути вместе с Цириллой. А может, и того раньше. Не то чтобы Геральт боялся Йеннифэр. Но и злить чародейку напрасно разумным решением не считал. Поэтому он решил рассказать о том, о чем говорить умел. — Веспертыль, которого спалила Йеннифэр днем, — начал он. — В лесах они, конечно, встречаются. Хотя в пещерах найти их куда проще. Вот только так далеко на север они не водятся. Даже в южной части Брокилона для них слишком холодно. Эндриаги тоже. Что вынудило их двинуться на север, понятия не имею. А еще вот уже несколько дней нас преследуют. Не человек, нет. Я еще не понял, что это. Но угрозы оно не выказывает, так что я решил не тратить на это время. И кроме того, мне показалось… — он замялся, не зная, как мягче сказать об этом. Ведь догадки его были не слишком обоснованными. — Мне показалось, что чудовища нападают на всех, кроме Цири. Что они будто стороной ее обходят, не хотят навредить. Будто бы она может управлять… — Ну все, хватит! — грубо прервал его Геральт. — Она всего лишь ребенок, а не какой-то там повелитель монстров. — Что ты вечно все в штыки воспринимаешь? — Геральт вздохнул и сжал пальцами переносицу. — С тобой же невозможно по-человечески разговаривать. Мы тут не сплетнями и дискуссиями занимаемся. Существует проблема. Важная. И не для меня. Ведь вы свалите обратно в свой мир, и я думать забуду и о тебе, и о твоей Цири и даже о Юлиане. — То есть, ты хочешь сказать, что Цири — проблема? — прорычал Геральт и глянул из-под бровей так, что у кого другого сердце бы от страха остановилось. Но Геральт был не кем-то другим. И его грозные взгляды младшего собрата не трогали. — А ты хочешь сказать, что нет? — прямо и просто спросил он. Геральт замолк. Надолго. И лицо его с каждой секундой становилось все более угрюмым. А потом он вдруг вскинул голову и заявил: — Цири нуждается в защите. Я не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось. — Так разве ж я на нее нападаю? — пожал плечами его старший собрат. — Не я ли вот уже почти месяц таскаюсь по тракту без дела, чтобы помочь вам с ней? Геральт кивнул, поджал губы, а потом вздохнул и поник плечами. — Цири, — проговорил он и замолк снова, будто бы передумав. Но потому все-таки сдался и продолжил. — Она притягивает чудовищ. Я еще в нашем мире это заметил. Не знаю, как это выходит, но она, кажется, и сама не знает, что может это. Чудовища просто слетаются к ней, как комарье на свет. Геральт долго смотрел на своего собрата. Молча. Только желваки ходили под кожей. — И ты не счел нужным упомянуть об этом? — нарочито спокойно уточнил он, когда справился с первой волной желания огреть Геральта чем-нибудь большим и тяжелым по голове. — Чтобы на нее открыли охоту? — тут же огрызнулся тот. Геральт тяжко вздохнул и силой воли заставил себя не орать. Крик он вообще считал занятием бесполезным и недостойным. К тому же, по его опыту, спокойствие зачастую производило на людей куда более сильное впечатление. — Я понимаю твое недоверие и твою осторожность, — проговорил он. — Но сейчас и ты, и она… вы не в тех условиях. Кроме того, кому еще может довериться ведьмак, если не собрату по цеху? — Мы не из одного цеха, — отрезал Геральт. — К тому же даже среди ведьмаков мрази хватает. Геральт на это лишь покачал головой, но вынужден был согласиться. Он и сам встречал на своем пути и мразей, и ренегатов, и много кого еще. Мир вокруг вообще не располагал к доверию. Так как же он мог требовать доверия от кого-то другого? Он и не требовал. — Мазь, — наконец сказал он, решив закончить неприятный разговор. — Чего? — растерялся Геральт, не успев уследить за его мыслью. Его старший собрат кивнул на руку, в которой ведьмак все еще сжимал пойманную склянку. — Заживляющая мазь, — пояснил он. — Поможет от раздражения. Но штаны я бы на твоем месте поискал бы себе другие. Геральт недовольно скривился, глянув на склянку, но, подумав немного, кивнул. — Спасибо, — нехотя буркнул он и принялся мазать покрасневшую кожу. Геральт кивнул в ответ и хмыкнул. Но совсем не сердито. *** Джаскер не вполне понимал, что и в какой момент пошло не так. Вот он исполняет незамысловатую, но красивую балладу с минимальным количеством метафор, чтобы Грете смогла ее оценить и, по возможности, понять. Грете улыбается, и все идет хорошо. А уже в следующий момент его держит за грудки какой-то хмырь и брызжет слюной прямо в лицо. И воняет у него изо рта как из выгребной ямы! — Ану иди сюда, шваль! — орет хмырь. Но Джаскер совершенно не может понять, как и куда ему идти, ведь его ноги едва касаются пола. Да и за отвороты куртки хмырь держит крепко, так что особо не походишь. И Джаскер честно пытается ему это объяснить. Но вместо того, чтобы осознать невозможность выполнения своих требований, хмырь начинает злиться еще сильнее. — На обрученницу мою глаз положил, мразота? Да я тя щас твоими же кишками удушу! — Тут какое-то недоразумение, — Джаскер нервно оскалился и попытался отвернуть лицо, чтобы на него не летели слюни. — Мои глаза и мои кишки все еще при мне, так что я никуда их не клал и не… ох, кажется, куртка сейчас порвется. Лютик убьет тебя за порчу одежды, милсдарь. Ты знаешь, как он реагирует на тряпки? Лучше тебе и не знать. Сущий дьявол! — Какой еще к херам лютик? Ты мне зубы не заговаривай, сучий сын! — Так я шваль, мразота или сучий сын? Я что-то запутался в определениях. Хмырь растерялся на миг, а потом зарычал, решив, что слушать оппонента — пустая трата времени, и приложил Джаскера затылком о стену. — Ты кого тут обрученницей назвал, бошка козлиная? — грозно рявкнула Грете. — Молчать, женщина! — отмахнулся хмырь. — А вот это было зря, — заметил Джаскер, но предупреждение его не успело возыметь никакого действия, потому как уже в следующий момент Грете крепко двинула хмырю в ухо. Хмырь глухо ойкнул, а Джаскер ухватился за его руки все еще сжимавшие отвороты куртки. И вовремя. Потому как хмырь, разворачиваясь к новому противнику, явно позабыл, что в руках у него целый бард. — Ты как обращаешься с будущим мужем? — выпучил глаза хмырь. Грете не стала отвечать, но предпочла продемонстрировать действием. Она проворно обошла Джаскера, зашла хмырю за спину и отвесила ему хорошего пинка. Крепкого и тяжелого. Джаскер знал толк в пинках, и потому смог оценить по достоинству. Тем более, что хмырю пришлось наконец ослабить хватку, и бард тут же высвободил свою многострадальную куртку и утер заплеванное лицо рукавом. — Дерьмо ты ослиное, а не муж, — Грете смачно сплюнула себе под ноги. — Кто тебе сказал, что я пойду за тебя? — Батько твой сказал! — хмырь выглядел до смешного растерянным. Казалось, он и правда не понимал, почему Грете на него взъелась. — Я все как положено сделал! Спросил у него и выкуп принес! Сигрид согласие дал! — Он тебе согласие дал, вот пущай он за тебя и идет! — оскалилась Грете. — Норовистая, — хмыкнул хмырь. — Ну я норов-то тебе пообломаю. Он уже занес руку для оплеухи, когда его вдруг поймали за запястье. — Как смеешь ты поднимать руку на девицу? — возмутился Юлиан. Это он удерживал хмыря за запястье. Откуда Юлиан внезапно взялся, не понял даже Джаскер, ну а хмырь и подавно. Он дернул руку с явным намерением высвободиться и объяснить заезжему барду, что вмешиваться в чужие семейные разборки невежливо. Вот только ничего не вышло. Хмырь удивленно расширил глаза. Пальцы Юлиана даже не дрогнули и уж точно не разжались. Хмырь явно не рассчитывал столкнуться с таким сопротивлением. Он всерьез думал, что этот франт в жизни не держал в руках ничего, тяжелее своей дудки. — Да ты всех кобелей на себя собрала, сука? — вместо гневного, возглас его прозвучал почти испуганно. Подмога пришла оттуда, откуда хмырь точно не ожидал. Грете, ни на миг не растерявшись, врезала Юлиану под ребра, да так, что бард задохнулся на миг. — Я вам не трофей, шоб меня делить! — взвыла она и принялась лупить обоих, что есть сил. Юлиан растерянно замер, а тем временем подтянулись и другие мужики, почуяв драку. Едва ли они понимали, с кем и за что дерутся. Но побоище быстро набирало обороты. Джаскер честно пытался уползти куда-нибудь, вот только его лупили уже просто за то, что под руку попался. Когда барда крепко ухватили за шиворот, он на полном серьезе подумал, что встретит свой конец здесь, в захудалой корчме чужого мира. Перед лицом мелькали колени, кулаки и черт знает, что еще. В ушах звенело от воплей. Но уже в следующий момент Джаскер вдруг понял, что дерущиеся остались далеко, а его стремительно тянут к дверям корчмы. Мельком обернувшись, он увидел белые волосы и принялся сам перебирать ногами. — Геральт! — выдохнул он, когда они вырвались из наполненной криками и грохотом корчмы в прохладный сумрак. — Ты как раз вовремя. Я уж думал, что мне конец. — Иногда я забываю, как с тобой бывает весело, — отозвался ведьмак и прислонился спиной к стене. — Что там вообще произошло? — Понятия не имею, — честно признался бард, пытаясь отдышаться. *** Ночь стояла тихая и темная. Йеннифэр лежала, прислушиваясь к звукам постоялого двора. Она не обладала столь же тонким слухом, как ведьмаки. Но вполне могла различить храп из соседней комнаты и попискивание мышей в стенах. Чародейка невольно скривилась от брезгливости, но не двинулась. И только когда к храпу и пищанию добавилось размеренное посапывание Цириллы, Йеннифэр встала из постели. Разумеется, она не считала нужным скрываться. Но одна лишь мысль о потоке глупых бессмысленных вопросов вызывала у чародейки головную боль. Так что Йеннифэр просто решила подождать, пока девочка уснет. Йеннифэр не стала одеваться. Только накинула дорожный плащ прямо поверх шелковой ночной рубашки, отделанной черным кружевом, и вышла из комнаты. Необходимости скрывать звук собственных шагов чародейка тоже не видела. Но ночь стояла такая тихая, что разрушать эту тишину попросту не хотелось. Выйдя на двор, Йеннифэр уверенно двинулась к ограде, потом свернула с широкой разъезженной дороги на узкую тропу и остановилась только у кромки леса. Лес молчал. В такой час не слышно было ни птиц, ни насекомых. Даже ночные хищники не шуршали ветвями. Или, быть может, они просто тоже не хотели разрушать ночную тишину, и ступали неслышно. По крайней мере в наличии поблизости одного конкретного хищника Йеннифэр была абсолютно уверена. Так что она гордо вскинула голову и проговорила громко и отчетливо: — Выходи. Я чувствую твое присутствие. Нет смысла прятаться. Лес продолжал молчать. Но вот из теней, словно дуновение ветра, шагнула женщина. Ее волосы будто бы были продолжением ночной тьмы, а белая кожа сияла в лунном свете. Длинные одежды состарились и кое-где разорвались, но не создавали впечатления небрежности, как не создают такого впечатления погребальные одежды древних. И только одна деталь разрушала весь этот таинственный мрачный образ. На голове женщина носила нелепую лиловую шляпу с широкими мятыми полями. — Здравствуй, чародейка, — сказала женщина. Ее голос не был человеческим. Он будто бы сразу раздавался внутри головы. Но Йеннифэр быстро поняла, что это не так. Существо перед ней не обладало телепатическими способностями, просто его голосовой аппарат был устроен иначе, чем человеческий. Он не скрипел, не рычал, не хрипел, а просто звучал так, что казалось, будто звук этот не имеет какой-либо опоры или начала. — Почему ты следуешь за нами? — без предисловий спросила Йеннифэр. Женщина в шляпе склонила голову на бок. — А ты думаешь, что я следую за вами? Чародейка скривилась и сжала пальцами переносицу. — Вот только не надо играть со мной в шарады, — раздраженно заявила она. — Я все еще не прокляла тебя только потому, что не чувствую от тебя угрозы, и мне любопытно, что тебе нужно. Женщина окинула ее долгим задумчивым взглядом. — Так может, ради сохранности своей жизни мне не стоит удовлетворять твое любопытство? — усмехнулась она, но заговорила снова прежде, чем Йеннифэр начала терять терпение: — Сперва я следовала вовсе не за вами. Но мне тоже не чуждо любопытство. И вы — куда более любопытная компания. Ты не находишь? — Для вампира, ценящего свою жизнь, довольно глупо следовать за двумя ведьмаками и чародейкой, — заметила Йеннифэр. — А кто сказал, что вы пробудили мое любопытство? Йеннифэр вздохнула и закатила глаза. Эта изворотливая манера отвечать вопросами и намеками ее нервировала. Разумеется, чародейка и сама порой изъяснялась так же. Среди чародеев вообще не принято было говорить прямо и открыто. Но существо перед ней не было чародеем. И со всеми остальными Йеннифэр привыкла общаться совсем иначе. — Зачем тебе Цири? — снова прямо спросила она, чтобы разбавить это витиеватое изобилие недомолвок. Вампирка задумчиво посмотрела куда-то поверх правого плеча Йеннифэр, потерла остренький подбородок длинными пальцами, а потом все же решилась. — От нее пахнет домом, — наконец, сказала она. — Я не могу объяснить, почему, но я чувствую, что эта девочка может вернуть меня. Она путеводная звезда. И не только я это чувствую. Впрочем, ты и сама уже заметила, чародейка. Йеннифэр поморщилась, припомнив недавнюю атаку тварей, совершенно не подходящих этой климатической зоне, но ничего не сказала. — Она всего лишь ребенок. Не жди от нее многого, — вместо этого произнесла чародейка. — Но ты же ждешь? — вампирка улыбнулась невинно и обворожительно. А потом шагнула назад и растворилась в тенях так естественно, будто была соткана из них. “Муля, — подумала Йеннифэр. — Наверняка муля. Или брукса. Вряд ли она из высших”. Она еще поразмышляла, стоит ли говорить Геральту о вампирке, пока возвращалась в свою комнату, но решила, что ведьмак наверняка и сам уже заметил их осторожную спутницу. И если он ничего не предпринимает, то и беспокоиться не о чем. Да и вообще беспокоиться тут надо вампирке, а не им. И все же, вернувшись в комнату, Йеннифэр присела на край кровати Цириллы. Девочка морщилась во сне и что-то бормотала, но не выглядела напуганной. Йеннифэр прошептала заклинание. Чары опутали Цири, подобно тонким корням. Корням, точно повторявшим очертания кровеносной системы. Когда чары впитались под кожу, Йеннифэр кивнула сама себе и вернулась к своей кровати. Что ж, теперь если вампирке вздумается попробовать крови своей “путеводной звезды”, ее ждет большое разочарование. *** Как уснул, Юлиан не помнил. Но проснулся он оттого, что на руку ему наступила старая хозяйка корчмы. Голова гудела, во рту будто бы кошки насрали. А поперек живота явственно угадывались чьи-то ноги. Приоткрыв глаза, Юлиан обнаружил, что ноги принадлежали Лютику. А сам Лютик смачно храпел, устроив голову на пояснице какого-то мужика, уснувшего мордой в блюде из-под рагу. И все они лежали прямо на полу. Впрочем, не только они. Зал корчмы больше всего напоминал поле боя, усыпанное телами павших. Всюду лежала посуда, где целая, а где побитая. Столы остались целы, но пара лавок недосчитывалась ножек. А одна и вовсе была переломана пополам. А еще над залом висела такая плотная вонь перегара, что казалось, ее можно схватить руками. И подобно стервятнику над полем брани, по залу шествовала хозяйка корчмы. — А ну вставай! — скрипучим голосом гаркнула она, пнув в бедро разбойника с перевязанной рукой. “Эспен”, — припомнил Юлиан. Повязку разбойнику он сам накладывал. — Отвянь, старая, — заныл тот и наугад отмахнулся. Но не тут-то было! Старуха проворно увернулась и схватила его за жиденькую бороду. — Вставай, говорю, козлиная башка! Повеселились вчера, да? Всю посуду мне перебили! Лавки поломали! А убирать теперь кто будет? Гвозди в зубы, и марш лавки чинить! Разбойник скривился, жалобно застонал и ухватился за голову. Та явно близко была знакома с похмельем. — Какие лавки? Я разбойник, а не плотник! Сигрид, скажи ей! — А шо Сигрид? Мать сказала, значит делай, — хрипло отозвался бородач. Он осторожно поднялся и вразвалочку побрел к дверям. Вот только дойти не успел. — А ты куда собрался? — старуха заступила ему дорогу и уперла руки в бока. — Так это, — Сигрид растерянно поскреб бороду. — Ну это, дела делать. — Сейчас у тебя только одно дело: столы драить, которые вы вчера заляпали, свиньи. — Я же солтыс! И атаман к тому же. Не можно мне столы драить, — запротестовал бородач. Старуха глянула на него, прищурив глаза, но с места не сдвинулась. — Слышала я, — прошамкала она, — шо ты Гретушку, кровинушку мою, продать пытался. — Да шо ты несешь, мать? Белены объелась, чтоль? Кому я… — А о чем это тогда говорил вчера Сван, сын Геста? — перебила его старуха. — Порой слух подводит меня, но я ясно слышала слова “выкуп” и “обрученница”. — Но я же это… — Сигрид тут же стушевался и как будто бы стал меньше. — А ну марш столы драить, щенок! — рявкнула хозяйка корчмы. — И шоб перед Грете извинился! Сигрид вздохнул и поплелся в обратном направлении. — Хоть тряпку дай, — обиженно буркнул он. — То-то же, — фыркнула старуха. — А то ишь ты, солтыс нашелся! Атаман! Продолжая назидательно ворчать, старуха с победоносным видом двинулась за сыном и скрылась в кухне. Юлиан, который на всякий случай притворялся мертвым, пока старуха не ушла, тут же зашевелился. Как и добрая половина разбойников. Видать, мать атамана всех их крепко держала под пятой. — Лютик, проснись! — позвал он, скинув с себя ноги друга. Лютик застонал во сне, но не проснулся. Юлиан подполз ближе и потряс его за плечо. — Мм.. — Лютик страдальчески свел приподнятые брови, но глаз так и не открыл. — Аксинья, куда ты так спешишь? Твой муж вернется только через три дня. — И ты все три дня собрался дрыхнуть? — ехидно хмыкнул Юлиан. Лютик зажмурился, моргнул и растерянно уставился на друга. — Юль? Какого… — он попытался подняться и неловко повалился обратно на пол. — Почему голова так трещит? — Потому что ты храпишь, как боров, — безжалостно заявил ему Юлиан. — Кто? Я? — оскорбился Лютик. — Не может такого быть. — А еще ты назвал меня Аксиньей. Лютик все-таки нашел в себе силы сесть, а потом окинул друга внимательным задумчивым взглядом. — Ты совершенно на нее не похож, друг мой. — с важным видом, насколько это возможно, сидя посреди пола, усеянного пьяными телами, изрек бард. — Она миниатюрная и женщина. — Вставай давай, — ухмыльнулся Юлиан и хлопнул его по плечу. — Аксинья жаждет от тебя великих свершений! Пока разбойники пытались по-тихому сбежать от строгой матери своего атамана, безуспешно, к слову, барды, старательно не привлекая внимания, собрались в дорогу. Джаскер нашелся на ближайшем сеновале. Как ни странно, один. Хотя Юлиан готов был поклясться, что его собрат улучит возможность продолжить знакомство с Грете. Впрочем, кто знает? Может быть, девица просто оказалась более осторожной и не стала дожидаться рассвета. Грете нигде видно не было. Отыскав Джаскера, барды вернулись за Геральтом, который мирно спал на лавке в самом дальнем и темном углу корчмы. Именно поэтому всеобщая побудка еще не достигла его, но хозяйка корчмы могла нагрянуть в любой момент. — Геральт, нам пора, — Джаскер настойчиво потряс друга за плечо. Ведьмак плавно и спокойно раскрыл глаза, будто и не спал вовсе. — Что-то случилось? — уточнил он, явно не понимая, к чему спешить. Он всерьез рассчитывал позавтракать с разбойниками. — Еще как случилось! — полушепотом проговорил Лютик. — Мать Сигрида рвет и мечет. Если не поторопимся, нас ждут принудительные столярные работы. — Столярные? — Геральт нахмурился, пытаясь переварить услышанное, и сел на лавке. — Ну так почему бы не помочь? Я не против. — Зато я против! — возмутился Джаскер. — Не настал еще тот день, когда гордого барда заставят работать руками. Они созданы для музыки, а не для гвоздей! Геральт усмехнулся и покачал головой. — Вот ты пес, — хмыкнул он. — Ну да что с тобой делать. Ладно, я сейчас проверю, как там раненый лучник, и отправляемся. Лучник оказался бодр и свеж, несмотря на слабость. Хозяйка корчмы не только не стала привлекать его к общественным работам, но еще и накормила с утра пораньше. И теперь ревностно следила за тем, чтобы остальные деревенские не мешали ему отдыхать. Деревенские посмеивались, но не лезли. У них своих забот хватало. А лучник во всю пользовался положением страдальца, и теперь уминал здоровенную порцию каши на молоке, развалившись на лавке. Состояние его не вызывало никаких опасений, так что Геральт оставил лекарств и со спокойной душой отправился к конюшне. — Эх, жаль Фортуна моя сбежала, — тоскливо вздохнул Юлиан, когда все четверо вышли из корчмы. — Наверное, это моя судьба — всю жизнь стирать ноги на тракте. — Даже и не думай! — безапелляционно заявил Лютик. — Ты не будешь путешествовать пешком. Это же нелепость какая-то! Мы просто купим тебе другую кобылу. Ну или украдем. В конце концов, мало что ли лошадей в мире? — Что? — переспросил Геральт, заслышав о краже. — Что? — невинно переспросил его Лютик. Джаскер засмеялся в ладонь и первым толкнул ворота. — Нет, я уже не хочу другую кобылу, — продолжал страдать Юлиан. — Мне нравится эта! Я уже успел практически сродниться с ней. Нельзя просто так взять и… Он умолк на полуслове, войдя в конюшню. Потому что из стойла на него смотрела знакомая серая морда с белесой пепельной челкой, так похожей цветом на волосы Геральта. — Фортуна! — радостно воскликнул он и подбежал к стойлу, растолкав остальных. Лошадь нервно заржала и настороженно посмотрела на хозяина, но тот не обратил никакого внимания на не слишком теплое приветствие. Юлиан был совершенно убежден, что Фортуна привязана к нему точно так же, как и он сам, и даже дольше. — Красавица моя, ты меня не бросила! — приговаривал он, пытаясь погладить по морде уворачивающуюся лошадь. — Откуда она здесь? — удивился Джаскер. — Вчера пришла, — пожал плечами мальчишка, кажется, его звали Петтер. Он как раз наполнял поилки для лошадей водой. — А, вот вы где, — от ворот раздался звучный басистый голос, и в конюшню вошел Сигрид. — Езжать уже собралися? — Да, пора нам, — Лютик обернулся к нему. — Ну удачи тогда, — улыбнулся солтыс-атаман и поскреб черную бороду пятерней. — Только этого… вы уж не рассказывайте про нас. Нам промысел потерять никак неможно. Бард только пожал плечами и лучезарно улыбнулся. — А о чем рассказывать? Славная деревня, хоть и небогатая. И солтыс хороший честный человек. Но мы таких сотни проехали, я уж и не помню, как она называется. Сигрид растерянно моргнул, и только через минуту, сообразив, что имел ввиду Лютик, рассмеялся. — Вот это ты молодец, — заявил он и хлопнул барда по плечу. Тот охнул и с трудом удержался от того, чтобы не согнуться под тяжестью руки солтыса. Но Сигрид даже и не заметил. Только махнул рукой, еще раз пожелал удачи и вышел. Тем более, что где-то в корчме его уже звала мать грозным скрипучим голосом. *** — До Керака пара дней пути, — рассуждал Геральт, пока его младший собрат отправился седлать лошадей. — Судя по всему, Лютик действительно направился туда. К тому же идут они явно окольными путями. Если поторопимся, можем оказаться там даже раньше него. Это гораздо надежнее, чем пытаться поймать их по окрестным деревенькам. Сонная Йеннифэр слушала вполуха, но никакого интереса к словам ведьмака явно не испытывала. Только мрачно проворчала: — Надо торопиться. Я чувствую, как Сферы приходят в движение. Это все надо прекратить, пока не стало слишком поздно. — Ты тоже чувствуешь неладное? — ведьмак встревоженно свел брови к переносице. — Геральт признал вчера, что это Цирилла притягивает чудовищ. Хотя я не представляю, зачем ей это. — Это нужно вовсе не ей, а чудовищам, — возразила чародейка. — Похоже, что она что-то вроде... Она вдруг оборвала мысль на полуслове и недовольно уставилась на дорогу. К ним шагали Геральт и Цири, ведя за собой лошадей. Ведьмак, как всегда, был угрюм и решителен, а девочка усиленно хмурила тонкие светлые брови, явно подражая опекуну. Но не это заставило Йеннифэр замолчать. Вместо восхитительных обтягивающих кожаных штанов, подчеркивавших мощные бедра и крепкие ягодицы ведьмака, на Геральте было надето застиранное безобразие с вытянутыми коленями, провисающее в промежности. — Это... что?.. — возмущенно выдохнула Йеннифэр, недвусмысленно уперевшись взглядом Геральту ниже пояса, как раз туда, где старая грубая ткань собиралась безобразными неряшливыми складками. — Это называется штаны, — услужливо подсказал Геральт, не скрывая насмешки в голосе. — Твоя неряшливость заразна. — сердито и почти обиженно фыркнула чародейка. — Удивительно, как Лютику все эти годы удавалось сохранять человеческий облик рядом с тобой. Не прошло и месяца, как два совершенно нормальных адекватных человека переоделись в обноски под твоим влиянием. — Не переживай. Я никогда не стану настаивать, чтобы ты переоделась в обноски, — хмыкнул ведьмак. Йеннифэр одарила его сердитым взглядом и прошла мимо, поспешив к своей лошади. — Поторопимся! — недовольно и нарочито громко объявила она.