Глава 20
30 августа 2022 г., 21:17
АЛЕКСЕЙ
Минуты. Часы. Дни. Я не знаю, как долго я был в этой металлической коробке. Жара и боли было достаточно, чтобы не раз я думал о том, чтобы выползти и просто позволить огню или солнцу забрать мою жизнь. Новая способность моего тела к исцелению не позволила ожогам убить меня благодаря каменной стене, защищающей его с двух сторон.
Но я могу выздороветь только так быстро, как мои ожоги медленно и болезненно заживают, оставляя меня в агонии на несколько дней. Когда я решаю, что могу двигаться, не крича от боли, я начинаю давить на крышку. На нее рухнула стена или что-то еще, прижав меня к земле, как будто я в своем собственном гробу, и мои руки и ноги слишком слабы, чтобы открыть его. Я опускаюсь обратно на пол коробки и закрываю глаза, ожидая, пока смерть придет за мной.
Через несколько часов я снова пинаю оживаю, на достаточно долго, чтобы бороться. Толкать и пинать, толкать и бить кулаками. Каждый раз, когда моя обожженная или только что зажившая плоть ударяется о металлическую коробку, внутри меня вспыхивает боль, но я продолжаю толкаться и толкаться. Проходят часы, прежде чем мне удается выбраться, волоча свое тело за собой, когда я выпадаю в пепел. Звездное ночное небо смотрит на меня, пока я лежу на земле, не зная, счастлив ли я, что я вообще жив.
Дмитрий все-таки пытался меня убить.
Это так чертовски больно, что на мгновение я размышляю о том, чтобы все это закончить. Но я не могу. Я не могу допустить, чтобы то, что он сделал со мной, ни на что не повлияло. Я не могу позволить ему победить. Ведь я думала, что он любит меня. Я думала, что он заботится обо мне, но теперь я вижу, что его «дело» было для него гораздо важнее, чем моя собственная жизнь, чем человек, которого он якобы любил.
Гнев толкает меня на ноги и из пепла. Опустошение и предательство дают мне силы спотыкаться о упавшие кирпичи и пепел и бежать в сторону леса.
Я чувствую оленя недалеко от себя и иду к нему, зная, что мне нужно поесть, иначе у меня не будет сил продолжать восстановление. Я уже сжег так много энергии, забравшись так далеко. Когда кровь животного наполняет мой рот, я чувствую первые мгновения ясности, а вместе с ней растет и моя ярость. Я любил его. Я отдал этому человеку все свое сердце, предполагая, что он делает то же самое.
И вдобавок ко всему, он забрал мою чертову лошадь.
Солнце скоро взойдет, а пока мне нужно спрятаться и подлечиться.
Проходит неделя, прежде чем я достаточно исцеляюсь морально и физически, чтобы что-то делать. В моей голове бушует неделя войны. Однажды я просыпаюсь с желанием сжечь деревню. Убить всех охотников, которых я мог призвать братьями еще на прошлой неделе. Убить человека, который обнимал и любил меня. Чтобы они почувствовали то же, что и я, когда они предали меня.
Другая часть меня хочет убежать от них. Бежать так чертовски далеко, чтобы я никогда их больше не видел.
Когда я добираюсь до деревни, я еще не решил, по какому маршруту я иду. Я вижу охранников настороже, ожидающих таких вампиров, как я, полных решимости убить и уничтожить их. Когда я подхожу, они даже не замечают меня, они никогда не видят меня, когда я перепрыгиваю через забор и иду по улице. И когда я прохожу мимо каждого, не обращая внимания на свое присутствие, я думаю о том, как легко было бы их убить.
Легко ли им было меня убить? Кто-нибудь пытался их остановить? Кто-нибудь заботился? Я начинаю думать, что они не знали, если бы даже Дмитрия это не волновало.
Я вхожу в его дом, наслаждаясь тем, насколько тихи мои шаги теперь, когда я сбросил свою человеческую кожу. Если раньше меня было не остановить, то теперь я невидим.
Я иду по коридору его дома, по тому же коридору, по которому я ходил бесчисленное количество раз, в спальню, где он говорил мне, что любит меня, и шептал мне на ухо слова о нашем будущем.
Он лежит в постели, когда я подхожу к нему, смотрю на мужчину и понимаю, как это больно. Как от взгляда на него у меня все в теле болит. Насколько свежа рана, которую он нанес.
Я не знаю, что его разбудило, но его глаза открываются, и ему требуется мгновение, чтобы заметить меня. Он вздрагивает от удивления, прежде чем отползти назад.
— А-Алексей?
— Сюрприз, — говорю я холодным голосом. — Каково было убить меня? Человека, которого ты якобы любил.
Он съеживается, словно мои слова могли ранить его после того, что он только что сделал со мной.
— Я люблю тебя, поэтому я должен был спасти тебя! Человек, в которого я влюбился, никогда бы не захотел жить монстром. Ты был охотником! Ты был одним из лучших, если не лучшим. Ты бы не захотел жить, зная, кем ты стал. Я пытался тебе помочь! Я пытался спасти тебя.
— Сожжение меня заживо спасет меня? — недоверчиво спрашиваю я. — Дмитрий… я любил тебя. Я любил тебя так чертовски сильно, что если бы ты пришел ко мне вампиром, чудовищем, чертовой скалой, я бы сделал все, чтобы продолжать любить тебя. Потому что моя любовь к тебе была глубже, чем какой-то гребаная одержимость убийством всех вампиров. Нашей целью было убить вампиров, которые охотились на людей и причиняли им вред. Я до сих пор не питался от гребаного человека, и все же я немедленно осужден. И тобой, моим возлюбленным, из всех людей.
— Ты говоришь с ума из-за того, во что они тебя превратили! — он уверяет меня.
Я хватаю его за горло и вырываю из постели, прежде чем врезать в стену.
— Ничего во мне не изменилось, пока ты намеренно не солгал мне. Сказал мне, что все будет хорошо, что ты все еще любишь меня, что ты навестишь меня, а потом поджег меня. Это то, что изменило меня. Когда я лежал горящий, моя кожа плавилась на теле, я мог думать только о том, что мужчина, которого я любил, сделал это со мной. Он не пытался понять, могу ли я отличаться от других вампиров, ему было все равно, он просто сразу понял, что я должен умереть.
Он качает головой.
— Ты не понимаешь.
— И у него даже не хватило чертовой порядочности убить меня самому. Он был трусом. Он спрятался на солнце, как трус, и смотрел, как я горю.
Он снова качает головой, как будто все, что он может сказать или сделать, может спасти его от того, что я уже знаю.
— Если бы я попытался убить тебя в сарае, ты бы убил меня.
— Нет. Я бы расстроился. Я бы разозлился, но не уверен, что смог бы убить тебя, Дмитрий. Я не монстр здесь. Ты. Я надеюсь, что ты чувствуешь себя хоть немного виноватым, но я чувствую, что тебе нужно иметь сердце, чтобы что-то чувствовать, а у тебя его точно нет.
— Я не монстр. Разве ты не понимаешь?
Меня охватывает гнев, когда я бросаю его на землю.
— Полагаю, я слишком большой монстр, чтобы понять, что убийство человека, которого ты любишь, опустошительно и ужасно. Но ты намного лучше меня, так что я уверен, ты это понимаешь, — говорю я. — Я забираю свою чертову лошадь. И если я когда-нибудь увижу тебя снова, я убью вас всех.
— Алексей… пожалуйста… ты не понимаешь!
— Тогда помоги мне понять! — кричу я. — Помоги мне разобраться во всем этом. Что я не понимаю? Я чувствую, что понял твое сообщение громко и ясно, когда ты пытался меня убить. — Я отворачиваюсь от него и, когда чувствую, что он бросается ко мне, тянусь назад и хватаю его за горло. — Ты собираешься ударить меня ножом, когда я повернусь спиной? — Честно говоря, я удивлен, увидев, что у него нет оружия.
— Я сделал то, что считал лучшим.
— Не смеши меня, — говорю я, опуская руку и глядя на него. Между нами долгое мгновение тишина.
— Я действительно люблю тебя, — говорит он.
— Может быть, поэтому мне так чертовски больно, — говорю я, поворачиваясь к нему спиной и выходя из дома. Он не следит за мной, и я не знаю, что бы я сделал, если бы он следил. Кричал на него? Проклинал его? Убил бы его?
Подойдя к сараю, я вижу, что Ласточка жует сено. Ее стойло чистое и хорошо застеленное; ясно, что он отлично заботился о ней. Это заставило его чувствовать себя лучше? Словно даже с моей смертью он мог заботиться о том, кроме него, кого я любил больше всего?
Дмитрий, ты можешь забрать мое сердце. Ты можешь попытаться забрать мою жизнь. Но ты не возьмешь мою чертову лошадь.
Она заржала, как только увидела меня, и бросилась к двери. Я открываю его и вытаскиваю ее, прежде чем привязать к двери. Поскольку моя сбруя сгорела в амбаре вместе с трастом, я беру его сбрую и оседлаю ее. Часть меня задается вопросом, призывает ли он все войска, чтобы убить меня, другая часть надеется, что он это сделает, так что у меня есть предлог причинить им всем боль, чтобы заставить их чувствовать то же, что и я.
Но когда я переворачиваюсь ей на спину и выезжаю на улицу, я никого там не вижу. Я заставляю ее бежать, и когда звук ее подкованных копыт эхом отдается эхом от дороги, я оглядываюсь на то, что когда-то было моим домом. Которые раньше были людьми, которые были мне почти семьей.
— Только ты мне нужна, Ласточка, — говорю я, толкая ее в бег и скача прямо в открытую калитку, где стоят охранники. Они в замешательстве, но они не так обеспокоены о том, что кто-то уходит, как кто-то приходит, и, кажется, не обращайте на меня больше внимания.
Я не знаю, куда я иду и что я делаю со своей жизнью. Во-первых, я потерял мать, сестру и отца, но Дмитрий был рядом, чтобы собрать осколки. Теперь я потерял его, и мне почему-то стало еще хуже, потому что для меня действительно никого не осталось. Я один, полностью и совершенно один впервые в жизни. Я потерял свою человечность, свою семью, своих друзей.
Единственное, что у меня осталось, это лошадь, на которой я еду. Тот, кто, кажется, прощает меня и любит меня в каждый момент этого.
Я потерял все это.
