Метаморфозы

Все начинается с запаха. Особенного запаха гниения, что плутает по Ист-Энду, точно уличный грабитель, поджидающий новую жертву. А может, дело в шуме, который, кроме нее, никто не замечает. Она снова его слышит, он похож на жужжание. Женщина зажмуривается и прижимает ладони к ушам, чтобы оттолкнуть звук подальше, но он остается, потому что звучит он в ее голове. Она не знает почему, но она слышит его. Точно так же, как видит монстров в углах комнат и чувствует в еде отраву. Анджелина открывает глаза и озирается. Взгляд скользит по серым, мокрым от дождя стенам и покрытой слякотью дороге в трущобах Восточного Лондона. Она не помнит, как здесь оказалась. Такое часто происходит во сне, без начала и конца, всегда посередине. Из закрытого, темного магазина на нее взирает женщина. Глаза у нее дикие, а красный цвет окутал ее с ног до головы: красные волосы, юбка, пальто. Губы. Красная роза на лацкане. Красная, как кровавая луна во время затмения. Как кровь, что брызжет из артерии. Женщина движется и дышит вместе с ней. Но там, где Анджелина чувствует, она бесстрастна. Анджелина тянет руку к своим волоса, теперь уже седым, хворым и ломким. Рыжие волосы, что выпали, не отросли. Все красное давно в ней высохло. Ей больно видеть, как эта женщина, словно издеваясь, тянется к своим лоснящимся огненным прядям. Она знакома с ней, с этой красной мадам. Она знает ее, как собственную тень, как топографию своих безумия и горя. Она ненавидит ее, эту красную мадам, но и сбежать не может. Иногда женщина смотрит на нее из зеркал и окон ее одинокого, тихого дома. Иногда Анджелина видит ее краем глаза на улице. Куда бы она ни направилась, женщина идет по пятам. Она приходит к ней ночью. Во снах Анджелина наблюдает за ней и в то же время ей является, как это происходит в сновидениях, когда один человек играет роли всех героев на сцене. Лицо женщины вселяет ужас, оно не выражает абсолютно ничего, будто с него содрали все человеческое. Она, эта красная мадам, хочет вернуть Анджелине то, что она потеряла, вырвав это у другой. Снова жужжание. Сперва оно как комар, что летает над ухом. Она отгоняет его, но шум постепенно становится плачем младенца. Рыданием голодного дитя. Она хочет найти его и поднять на руки. Убаюкать и утешить. На углу здания, тускло освещенного рядом уличных фонарей вдоль пустынной дороги, стоит, прислонившись к двери притона, молоденькая девушка. Румяные щеки, глубокое декольте, пятна помады на зубах и наркотический блеск в глазах. Шаткой походкой она бредет по переулку прямо в темный тупик. Внимание Анджелины направляется вниз, к еле различимой выпуклости живота, из-за которой платье девушки сминается, будто обертка на подарке причудливой формы. Взгляд мечется на красную мадам, та улыбается. Она беременна, шипит она, и ее голос эхом отдается в голове. Ухмылка этой женщины становится все шире, и шире, и шире. Настолько широкой, что разрезает лицо пополам, и Анджелина отворачивается от этого ужаса. Она закрывает глаза, как это делают во сне, когда не хотят смотреть на сотворенный своим разумом кошмар, и далее все происходит как в тумане. Только отрывочные воспоминания о ноже, сначала чистом и блестящем, в котором отражалось серебро луны, затем — покрытом рубиновой кровью. Анджелина слышит, как девушка кричит, умоляет и плачет, но вскоре ее заглушает бульканье, за которым следуют резкие, сосущие звуки, словно вода струится по ливневкам. Она хочет помочь ей, но руки и ноги парализованы, застыли на месте. Сердце бешено колотится, будто пытается пробить грудную клетку. Кровь в ушах стучит, и Анджелина ощущает в висках ее грохот. Ей хочется кричать. Исчезнуть. Вот бы ее здесь не было.  Ты этого хотела, слышит она шипение красной мадам. Анджелина закрывает глаза и мотает головой. Она не хочет этого. Открыв глаза, она видит бессвязные образы девушки, лежащей на земле. Ее живот испачкан кровью, красной и темной, она мешается с растаявшим снегом и течет в щелях брусчатки к ногам Анджелины. Она моргает и видит, как девушка взирает на нее с открытым ртом и полными глазами ужаса, на лице навеки застыл немой крик. Она моргает еще раз, и перед ней возникает образ красной мадам: широкая улыбка, мертвые глаза, руки по локоть в крови. Женщина с интересом изучает свои пальцы, красные, под стать волосам, пальто и юбке. Анджелина закрывает глаза, а когда открывает, видит кровь на собственных руках. И кричит.

***

Поиски Себастьяна после его ареста за убийство епископа быстро превращаются в игру в наперстки. В тщательно продуманную, подстроенную Джеральдом хитрость. Сиэль ищет его по всему городу, разъезжает от одного полицейского участка к другому, и каждый раз какой-нибудь лакей комиссара говорит ему, что его только что перевели или что такого задержанного у них никогда и не числилось. Где бы он мог найти мистера Михаэлиса, узнает юный лорд так тактично, как только способен, а в голове тем временем проносятся мысли о связанном и высеченном сержанте полиции. Пожимание плечами и улыбка, вежливая, сжатая, определенно неискренняя. Поищите в участке у вокзала Сент-Панкрас. Или в районе Лаймхаус. Или в Луишем. Сиэль взбирается в карету, подавляет нарастающую панику, заменяя ее стойкостью, как уже не раз делал в прошлом, и едет в главное управление лондонской полиции, чтобы столкнуть в схватке с Джеральдом. Снова. В управлении ему с немалой долей официозного самодовольства заявляют, что встреча с комиссаром сейчас невозможно, и что на самом деле он в каком-то неизвестном месте ведет работу над особо важным делом. К несчастью, только сам комиссар может одобрить разглашение своего местонахождения, а он, как уже сказано, в каком-то неизвестном месте. Разговор продолжает в том же духе, походя на ленту Мёбиуса. Сиэль со злостью смотрит на констебля и знает без тени сомнения, что его обманывают и ведут в коварный лабиринт. Он перебирает в голове варианты, но без рыцаря, который мог бы извлечь правду и совершить невозможное, он остается в тупике. Граф неохотно признает, что в попытке удержать Сторожевого пса от его верного союзника, комиссар, похоже, спустил на него самое обыкновенное, но действенное и вредоносное из зол — хитроумную, бездушную бюрократию. Меньшего от человека, который и раньше пытался подорвать его позиции с помощью подобный ухищрений, ожидать не приходилось. Но тогда у него был Себастьян с его всевидящим взором и всепроникающим слухом, который мог напасть и запугать в отместку. Сиэль закрывает глаза, проглатывает подступивший к горлу ком и силится не пасть под тяжестью бессилия. Он выходит обратно на безжалостный мороз зимнего Лондона, земля под ногами вздымается, и с каждым торопливым шагом в воздух поднимаются хлопья серебристо-белого снега. Из-за опущенных штор на окне своего кабинета комиссар наблюдает, как карета молодого графа удаляется в туманную метель. Лютый зимний ветер завывает на улицах, раскачивая экипажи и деревья, и вздымает тучи упавшего снега. Джеральд знает, что мальчик еще много дней будет метаться от участка к участку, из тупика в тупик. Потерев подбородок, он поднимается с кресла и идет по освещенным фонарями коридорам в комнату для допросов. Встав перед единственной металлической дверью, за крошечным стеклом которой тускло поблескивает свет, Джеральд заглядывает внутрь. Там он видит дворецкого мальчика, который тут же ощущает, что за ним наблюдают и, резко подняв голову, бросает на него невозмутимый взгляд. Комиссар не может задержать графа Фантомхайва, так же как не может выудить ответов. Только не о графе. Не о Сторожевом псе. Не без причин и доказательств. Дворецкий же, с другой стороны… Дворецкий продолжает смотреть на него, когда Джеральд входит в комнату. — Я знаю, что вы совершили это не один, — непринужденно начинает комиссар, — но последствия коснутся и вас. Понимаете? Себастьян щурится и смотрит на него все с той же злобой. — Возможно, мы могли бы исправить это недоразумение, если бы вы ответили на некоторые вопросы, — продолжает Джеральд, напоминая собой в эту минуту скользкого угря. — Какие же? — Молодой лорд Фантомхайв многого сумел добиться за столь короткий срок, да еще в таком возрасте. Удивительно быстрый подъем. Невольно наводит на мысли. Секунду-другую Себастьян молчит. — Это не вопрос. Джеральд поджимает губы и пробует другую тактику. — Вы и сами загадка. О вас нет никаких сведений: ни о семье, ни об образовании, ни о предыдущем месте работы. Вы как будто возникли из воздуха. Себастьян сверлит его взглядом. — Это тоже не вопрос. Джеральд стискивает зубы. — Как я погляжу, вы решили пойти сложным путем. Выражение лица Себастьяна остается неизменным. — Быть может, я бы оказался более сговорчивым, если бы комиссар задал вопрос. — Ладно. Вот вам вопрос. Кем вы приходитесь мальчишке, мистер Михаэлис? Себастьян отвечает не сразу. Сцепив закованные в наручники руки, он кладет их на стол. — Я есть и всегда буду преданным слугой юного лорда Фантомхайва. Джеральд откидывается на спинку стула, обдумывает варианты действий и изображает отеческое разочарование. — Так и быть. Выбить из вас сведения я, очевидно, не могу. Он встает, коротко кивает и выходит из комнаты, оставляя дворецкого сидеть за столом одного. Проходя по коридору, он встречается с одетым в черное мужчиной, несущим кожаный чемодан. Их пути пересекаются, и, взглянув на него с легким кивком, комиссар, не замедляя шага, продолжает путь. Человек с невзрачным лицом открывает дверь в допросную, шагает внутрь и кладет свою ношу на стол. Себастьян переводит внимание с него на чемодан. Дверь комнаты со стуком закрывается. — Что ж, мистер Михаэлис, — равнодушным тоном начинает мужчина, — несколько вопросов требуют ответов. Подозреваю, в ближайшее время вы их не дадите. Он медленно открывает чемодан и методично перебирает металлических создателей страданий с тупыми краями. Достав натренированной рукой ржавый нож, он поглаживает его с нежностью любовника и поворачивает голову к дворецкому. Глаза Себастьяна ширятся, но в остальном его лицо не выдает эмоций. — В конце нашей встречи, я уверен, язык у вас будет развязан. Он подходит ближе, и взгляд Себастьян ложится на нож. Тень мужчины скользит по лицу демона, когда он над ним нависает, а на ничем не примечательном лице расплывается мерзкая, широкая ухмылка. — Вопрос лишь в том, как именно мы проведем наше время до того, как вы начнете говорить. В тот же миг, как нож проходит сквозь его человеческую кожу, плоть и кость, Себастьян слышит собственный крик. И все в нем — кожа, кровь, каждый орган и тончайшее пространство между ними — наполняется болью.

***

Броган Кэхилл не из тех людей, которые прощают. В богатом, грязном гобелене своей жизни он никогда не прощал и ничего не забывал. Список тех, кто поступил с ним подло, обманул или предал, растет с каждым днем. Он верит в справедливость вне закона. За все обиды нужно мстить. По всем долгам нужно платить. Он не без злобы вспоминает время, которое провел в тюрьме, запертый в ее провонявших плесенью стенах в готическом стиле, наводящем тоску. Жестокая и переполненная, она была идеальной бескровной заменой смерти на виселице, с совершенно обыкновенными кошмарами, присущими, скорее, искусному изобретению безразличной системы, чем темным закоулкам человеческого разума. Тех, кто не скончался после избиений, что с предсказуемой регулярностью наносили охранники или заключенные, чей статус был повыше, ждало медленное разложение и смерть от дизентерии или чахотки. Кэхилл на полгода попал в одиночную камеру и едва не лишился в изоляции рассудка. Дни и ночи он проводил взаперти в сыром, гнетущем помещении с одним резервуаром, в котором и мылся, и мочился. Время стало аморфным. Он следил за парадом грызунов и насекомых, которые сновали к нему через канализационные трубы, и его мозг, изголодавшийся по работе, пытался проследить закономерность в их походах. Он откладывал хлебные крошки для воробьев, которые раз в день прилетали к его окну размером фут на фут. Он брал их в ладони, нежно гладил и целовал их макушки. Давал им имена и привязался к ним, потому что он человек и нуждается в связи. А однажды, тогда была зима, и птицы не прилетели, он плакал навзрыд, потому что он человек и ненавидит одиночество. За решетку, по сфабрикованному обвинению, его засадил лично комиссар Джеральд. Это было много-много лет назад, и тогда он не был таким, как сегодня, скользким и вполне способным вырваться из слабой хватки Закона. По этой самой причине он и оказался здесь, в компании уличных головорезов и мелких преступников. Никто из вышестоящих в криминальной цепочке, никто, чье исчезновение из преступного мира Лондона могло бы положить конец насилию и разложению морали, не нашел бы приют среди этих людей. Это часто игры Закона. И хотя безгрешным он себя не назовет, вины за конкретное преступление, обвинения в котором ему предъявил комиссар, на нем нет. Как Кэхилл часто говорит мальчишке Фантомхайву — преступление совершено, виновный задержан, и чаши весов снова пришли в равновесие. Мысль о том, что сегодня комиссар не узнал бы в нем несчастного заключенного, забавляет его. Он и сам бы себя не признал. Джеральд, в то время еще не занимавший должность комиссара, мог бы даже получить повышение за быстрое, если не добросовестное раскрытие этого дела. Так уж устроен мир, как полагает Кэхилл. Резкое движение волны — и отбросы со дна становятся пеной на поверхности. В конце концов его вернули к остальном заключенным, и он сумел восстановить рассудок, притаившийся в щелях тюремных стен. Он выманил его, как выманивают домашнюю кошку, испуганно забившуюся под диван. Только после этого Кэхилл сошелся с преступными товарищами и начал вербовать их в свои ряды. Все они делили похожее прошлое, и построить армию из этих отчаявшихся, сломленных, обозленных людей, у которых не было ни выбора, ни связи с внешним миром, оказалось поразительно легкой задачей. Ничто не разжигает внутренний огонь так сильно, чем тот факт, что тебе нечего терять. Иронично, как тюрьмы делали из людей чудовищ, огромных и сильных, с которыми Закону предстоит бороться в будущем. Люди, что выходят из них на свободу, еще более закостенелые, свирепые и бесстрашные перед лицом правосудия, чем были до того, как их туда посадили. Иногда Кэхилл полагает, что должен быть благодарен Джеральду за то, что он даровал ему его империю. За то, что сломал его и дал возможность собрать из осколков нечто гораздо более крепкое и нерушимое. Но чаще всего ему приносит удовольствие бездонная ненависть. Поэтому он более чем счастлив помочь мальчику любым необходимым способом. За определенную цену, естественно. В конце концов, он прагматичный бизнесмен, который должен постоянно защищать свою империю от нападения противников. А средство для этой защиты лежит у мальчика в руках — оружие компании «Фантом», которым его батальоны могли бы вести сражения и расширять границы. Пока одни войны ведутся лицом к лицу, другие — лучше вести из тени. Руками наемников во влажных, душных джунглях. Кэхилл не знает, приведет ли мальчик Джеральда к падению или уничтожит себя самого, но пока что он владеет самым ценным из товаров — информацией. Той, что нужна графу. С какой-то информацией он расстанется бесплатно, за другую потребует плату. Чем ценнее сведения, тем выше цена. Мальчику придется решить, готов ли он заплатить ее или нет.

***

Движения девушки напоминают воду. Она плывет по сцене легко и мягко, как ручей. Сверкает, будто водопад. Ее фатиновая юбка, подобно морской пене, кружится вокруг. Юный лорд наблюдает за ней, тихо направляясь к ложе, расположенной на самом верхнем ярусе роскошного концертного зала. Войдя в шестиместное помещение, он видит только двоих зрителей, и садится на вишнево-красный стул позади пары. Никто другой, кроме графа Фантомхайва, не осмелился бы вторгнуться в пространство лидера преступного мира столь наглым образом. Кэхилл улыбается, но не оборачивается. — Слышал, у вас и вашего зверя проблемы с законом, — говорит он тихим голосом. — Вы не последовали моему совету. — Мне нужно знать, где Джеральд его держит. Спутница Кэхилла почтительно не обращает внимания на разговор. Ее глаза прикованы к балерине, которая вращается вокруг своего центра тяжести в невероятно быстрых пируэтах. — С чего вы решили, что мне это известно? — невинно спрашивает мужчина. Сиэль закатывает глаза. У Кэхилла в лондонской полиции свои крючки, щупальца, обвитые вокруг инспекторов и начальников, где-то подкупом, а где-то принуждением. Он знает тонкости отдела лучше графа. Возможно, лучше Джеральда. Естественно, он знает, где держат Себастьяна. — Вам знакома эта постановка? — продолжает Кэхилл, кивая в сторону сцены. Сиэль раздраженно вздыхает. — Где Джеральд держит Себастьяна? Девушка на сцене все кружится и кружится, как вихрь. Кэхилл вновь не отвечает на вопрос. — Эта история о юноше, который влюбляется в фею. А может, в иллюзию, во что-то, что будет всегда идеальным, потому что это вымысел. На сцене появляется трио танцоров, они порхают на пуантах из стороны в сторону, похожие на скользящих по пруду стрекоз. Пол застилает дымка, поверх которой ложатся ореолы оттенков серебра и лаванды. — Он бросает все, чтобы быть с ней. Но, когда пытается поймать ее, завладеть ею, чтобы она была его навеки, от заклинания ее крылья увядают, и она трагически умирает у него на руках. Балерина плывет по воздуху, как будто невесомая, руки и ноги, что были прямыми секунду назад, изгибаются в невероятных формах. Она балансирует на цыпочках одной ноги, а вторую вместе с рукой протягивает к небесам в великолепном арабеске, прежде чем упасть, грациозно и хрупко, на землю. — Такова цена, когда любовь не бескорыстна, а жадна. Музыка усиливается, и кажется, что одинокие звуки жалостливой скрипки и тоскующей виолончели болят душою вместе с героиней. В паре с движениями танцоров они сливаются в крещендо, а затем обрушиваются в одну грохочущую ноту. — Ничто не вечно. Жизнь — это постоянное колебание между радостью и горем. Все вершины восторга должны быть уравновешены равной долей отчаяния. Что-то сжимается в груди Сиэля. Силясь подавить наплыв эмоций, он стыдится собственной реакции. — Вы раскрываете себя с новой стороны, Кэхилл, — бормочет граф. — Не знал, что вы такой ценитель искусства. Мужчина пожимает плечами: — Я полон сюрпризов. Сиэль медленно втягивает воздух носом и потирает лоб. — Вы собираетесь сказать мне, что́ я хочу знать? Кэхилл поворачивается к юному лорду и широко улыбается, игнорируя раздраженный вздох своей спутницы. — Возможно. Зависит от того, что я получу взамен. — В нашей маленькой договоренности Себастьян играет огромную роль, — тут же бросает Сиэль, — без него я мало что могу вам предложить. — Неправда, — мягко отвечает Кэхилл. — Вы можете предложить очень многое. Вы знаете, что я от вас хочу. Терпению Сиэля приходит конец, и вспышка гнева разрастается в пожар. Сердце бьется быстрее, а щеки пылают от злости. Он пытается держать себя в руках, но слова вылетают быстрее, чем он успевает их поймать: Как поживает ваша дочь? — он скрежещет зубами. Кэхилл напрягается. Обычно самодовольное, уверенное выражение лица растворяется в чем-то суровом и каменном. — Она в порядке, — отвечает он сдержанным голосом. Оркестр на сцене достигает исступления. Героиня танцует отчаянно, а музыка становится зловещей. Грохот тарелок, минорные тональности и рваные звуки. Резкие стаккато струнных. Не делай этого, взывают к ней виолончели. Не делай этого, умаливают скрипки. Сцену заливает карминовый свет, тени на стенах танцуют, точно пламя. Кэхилл приходит в себя, сцепляет руки и говорит уже спокойно: — Она чудесная, сказать по правде. Все прекрасное и доброе, что есть на свете. Если вы вежливо интересуетесь ее здоровьем, тогда я любезно говорю вам спасибо. Но если эта была опрометчивая, слабо завуалированная попытка запугать, я предостерег бы молодого лорда, что он не в том положении, чтобы сыпать угрозами, особенно сейчас, когда он беззащитен. — Кэхилл наклоняется вперед и тихо произносит: — Если станет известно, что ваш зверь под замком, кто знает, какие враги появятся из теней в поисках возмездия. Оба остаются внутри недавно начертанной линии фронта. Оба загнаны в тупик, пока Кэхилл, улыбаясь, не решает объявить перемирие. — Как бы то ни было, вы правы по поводу того, что более полезны для меня со своим бесом на привязи. Напряжение в атмосфере спадает, но только немного. Кэхилл рассказывает молодому лорду об избитой стратегии Джеральда разделать подозреваемых, пока не добьется от одного из них признания. Как он настраивает одного против другого. Если дворецкий под арестом, это лишь потому, что комиссару нужна информация о самом юном графе. Дело никогда не касалось Себастьяна, причиной всему был Сиэль. — Джеральд успешно извлекает ответы. Необязательно правду, но он и не особо придирчив. — Кэхилл хмуро улыбается, зная о чем говорит. — Уверен, вы помните. Сиэль чувствует, как желудок скручивается, а по спине пробегает холодок. — Хотя стоит отметить, ему еще не попадался такой несокрушимый пленник, как ваш дворецкий. Сиэль проглатывает ком и возвращает внимание к сцене, где на фоне черно-красных декораций разыгрывается трагическая картина, наполненная фантастическим отображением неистовых движений. В конце концов Кэхилл соглашается подключиться к своей сети доносчиков и изменников в полицейском управлении, чтобы разузнать о местонахождении Себастьяна. Сиэль слушает и коротко кивает. — Но этого мало, — с внезапным блеском в глазах предупреждает мужчина, когда мальчик собирается уходить. — Найти вашего зверя будет недостаточно. Не после того, что вы сделали. Я мог бы сказать больше, за определенную цену. Юный лорд сверкает на него глазами. — Я уже сказал: это не обсуждается, — говорит он сквозь зубы, качая головой и поднимаясь со стула. — Я бы посоветовал не отворачиваться от друзей, милорд, — бросает вслед Кэхилл. — У вас их осталось немного. — Так вот кто мы? Друзья? — бросает Сиэль. — Конечно, не разлей вода, — спокойно говорит глава преступного мира и поворачивается обратно к представлению.

***

Когда карета Сиэля приближается к поместью Фантомхайвов, оно стоит внушительным и мрачным изваянием на фоне кровавой луны. Внутри царит тишина, и каждый шаг юного лорда эхом разносится по пустынным помещениям и бесконечным, извилистым коридорам. Он сидит в библиотеке в высоком кресле с бархатной обивкой и смотрит, как серебристый снег за окном слой за слоем срывается с неба, словно развивающееся на ветру белье. Земля становится белой, а снег в блуждающем свете луны сверкает, как алмазная пыль. Сиэль глядит на старый виски отца и проводит во рту языком, воображая горький привкус, а вместе с ним тепло и жжение, которые прогонят застрявшую в теле тревогу. Одиночество внутри поднимается и растекается в нем, точно жидкая боль. Сорвав глазную повязку, он швыряет ее в камин и смотрит, как она увядает, поглощаемая пламенем. Мысль об уходе в свою комнату невыносима. Сиэль знает, что сон этой ночью к нему не придет, ровно так же, как он избегал его вчера, и позавчера, и до этого. Его сны наполнены серебряными чашами, пауками и кровавыми ртами с разбитыми зубами, мальчиками с клеймом и мальчиками, что похоронены под ивами, поэтому бессонная ночь кажется ему невеликой потерей. Так происходит, когда внутри чего-то не хватает, и Сиэль задается вопросом, может ли одиночество принять физическую форму. А еще он спрашивает себя, как много его собственного «я» закрыто в темной, давящей со всех сторон тюремной камере, и представляет, как оно смотрит на него из-за стальных решеток. Сиэль вспоминает прошлый раз, когда он чувствовал себя так одиноко, тот месяц после пожара, и думает о Себастьяне. Себастьян, который, как он знает, демон, но никогда не вел себя по отношению к нему, как таковой. Себастьян, который прячет в себе нечто ужасающее, но, с другой стороны, не все ли люди — монстры под масками? Себастьян, который видел его самые слабые, уродливые стороны, его слезы и все, что только можно в нем увидеть. Себастьян, с которым он делит столь тесную связь, какую не мог бы представить ни с одним человеком. Безнравственный, далекий от раскаяния зверь, что калечит и убивает по его приказу, преданный защитник, что вновь и вновь его спасает, от врагов, от бед, от себя самого. Себастьян, который со своей способностью проявлять заботу и верность может показаться человечнее, чем люди. Разные версии его содержатся одна в другой, словно матрешка. Себастьян, который может быть вселенной самим по себе, с собственным опытом боли, одиночества и отчаяния, растянутым в вечность. Положив руки на стол, Сиэль кладет на них голову и, прежде чем закрыть глаза, смотрит, как мир снаружи расплывается. Он думает о матери с отцом, о том, как помня, мы обманываем смерть и даруем бессмертие. Сиэль открывает глаза и видит знакомую фигуру, сидящую в кресле напротив. Сердце наполняется тоской. Комнату как будто заливает теплый золотисто-желтый свет, свечи оживают, прогоняя сумрак. Фигура смотрит на него в ответ, и ее губы расплываются в ласковой и любящей улыбке. Мой милый принц. Сердце в груди сжимается. Сиэль пытается бороться с ложным ощущением покоя. — Зачем ты здесь? Зачем возвращаешься? Я хотел увидеть тебя. Я скучаю. Сейчас, когда он повзрослел, мальчик все больше узнает себя в отце. Та же ямочка на подбородке. Те же скулы, выступающие теперь, когда детский жирок начал таять. Нос стал длиннее и более царственным, но все с тем же по-мальчишески вздернутым кончиком. В горле становится ком. — Я больше не хочу, чтобы ты приходил. Это слишком больно. Вечность — очень долгое время, мой милый принц. И очень одинокое. Сиэль думает о бесчисленном количестве всех когда-либо живших и умерших. Все они сидят в загробном мире и наблюдают за миром живых, как золотые рыбки в аквариуме. Он думает о Себастьяне и гадает, где он бывал раньше. Куда отправится после. Думает о том, как вещи повторяются, и все, что с ним произошло, произошло со всеми. Я помню, как впервые увидел тебя. Ты был маленьким и сморщенным, закутанным в бело-голубое одеяльце на руках у своей матери. Горло сжимается, а боль в груди начинает расходиться все дальше по телу. Сиэль пытается смотреть в другую сторону. Когда я взял тебя на руки, твоя крошечная ручка протянулась и схватилась за мой палец. Я никогда не знал, что можно любить что-то так сильно. Я знал, что моим долгом было заботиться о тебе и защищать. Что-то внутри обрывается, и Сиэль всхлипывает. Звук эхом разносится по большой пустой библиотеке. Та маленькая ручка никогда меня не опускала. Даже сейчас. Быть может, мертвые не исчезают, пока мы им не позволяем. Быть может, они остаются до тех пор, пока память связывает их с этим миром. — Тогда почему ты оставил меня? Почему не взял с собой? Сиэль… — Если ты должен был меня защищать, если должен был меня любить, почему ты ушел? Почему я один? Образ Винсента теперь размыт из-за завесы слез, а его прекрасное лицо искажается от сожаления и грусти. — Это ужасное место. Мир так жесток и мрачен. Я не могу… Сиэль снова начинает всхлипывать, втягивая полные легкие воздуха. Горло жжется, а горячие слезы, что струятся по щекам, каплями падают на письменный стол. — Я не знаю, как это исправить, — говорит он тихим, подавленным голосом. — И я так устал. Мне так страшно. Мне жаль, Сиэль. Мне очень жаль. Обо всем. Я не знал. Обычно нежный, успокаивающий голос Винсента вдруг становится печальным и потерянным, и Сиэлю хочется его не слышать. Он закрывает глаза и, прижав к лицу ладони, желает, чтобы все испарилось. Когда он открывает их, отца уже нет. И тишина вокруг вновь оглушает.