For wear and tear

Следующие несколько дней Ацуши мельком наблюдал за Рюноске, пребывавшем в нехарактерном для него приподнятом настроении, и отметил про себя несколько неважных, но занимательных фактов о своем коллеге. Во-первых, Акутагава действительно допил почти весь свой чай в такой короткий срок, поскольку пил его на протяжении всего дня в огромных количествах. Накаджима и до этого замечал пристрастие парня к чаю, но не осознавал масштабов этого самого пристрастия. Не то чтобы это действительно волновало парня, потому что любой знакомый Ацуши мог бы точно так же описать его одержимость кофе. Во-вторых, в течение особенно напряженной работы с заполнением документов Рюноске постоянно в раздражении заправлял передние пряди за уши, но те падали обратно на глаза спустя каких-то пару минут, чем приводили парня в ещё большее раздражение. Если быть до конца честным, то Ацуши заработал несколько недоуменных взглядов от Акутагавы за то, что наблюдал за этими бессмысленными попытками, а также один, наполненный яростью, за попытку посоветовать использовать заколки или невидимки. Если быть совсем уж честным, то Накаджима отказался верить своим глазам, когда увидел, как его коллега действительно закалывает пряди невидимками, сопровождая свои действия ворчливо-оправдывающейся фразой о том, что так действительно удобно. Никаких претензий у Ацуши не было, но он был рад, что Рюноске прислушался к нему. Было в этом что-то вдохновляющее. В-третьих, Ацуши оказался не совсем прав насчет абсолютно пустого рабочего места своего коллеги: в понедельник он заметил на боковой стенке стола несколько забавных портретов, нарисованных чёрной ручкой и изображающих самого Рюноске, подписанных кем-то по имени Гин. Накаджима хотел было поинтересоваться, кто был автором рисунков, но Акутагава, заметивший заинтересованный взгляд, опередил его, дав исчерпывающий ответ: — Это от моей сестры. Мы стали реже видеться, когда она поступила в университет и переехала, поэтому я перенес их сюда. Но больше не задавай вопросов, я не настроен общаться и потакаю тебе лишь потому, что ты чересчур навязчив. Возможно, Ацуши стоит пересмотреть определение слов «приподнятое настроение» в отношении Акутагавы, потому что они означают лишь то, что его, Ацуши, не игнорируют, а прямо просят не приставать с вопросами. Но он не обижался, ни в коем случае. Напротив, он собирался закрепить хорошее настроение Акутагавы и помочь тому с обустройством рабочего места. Он пытался воззвать к собственному благоразумию, но идея была слишком навязчивой, понедельник тянулся слишком долго, а самого парня так и тянуло на авантюры, поэтому он решил-таки начать с малых преобразований. Поэтому весь перерыв Накаджима старательно что-то рисовал чёрной ручкой на идеально белом листе бумаги. Стараясь соответствовать традиционным картинам он не спеша вырисовывал морду и длинное тело, которые затем, сильно склонившись над столом, усердно покрывал мелкими чешуйками. Когда же Акутагава вернулся в кабинет, Ацуши с незаинтересованным видом передал коллеге рисунок японского дракона и уточнил: — Я подумал, это неплохо дополнит композицию. Рюноске скользнул взглядом по иероглифу «Рю» сверху листа, затем по самому рисунку, начиная от хвоста дракона и останавливаясь на зубастой пасти и когтистых лапах, а затем по подписи «Акутагаве от Ацуши» в самом низу листа. Акутагава мысленно усмехнулся, отдавая дань уважения Накаджиме и его дерзости — рисунок был фамильярным и уважительным одновременно, особенно учитывая грозность позы дракона и противоречащее ей добродушное и несколько туповатое выражение морды животного. Наглое «Рю» прикрыто уважительным обращением по фамилии, и все обставлено как что-то незначительное. За это парень даже проникся уважением к Ацуши. — Спасибо, — с едва заметной насмешкой в голосе произнес Акутагава, — очень мило с твоей стороны. Ацуши недоуменно посмотрел на Рюноске, но в глазах у него горели искры: — Я лишь пытаюсь быть благожелательным, — невинном голосом произнес он. Акутагава кивнул, едва заметно приподнимая уголки губ, и, достав скотч и отрезав немного ленты, демонстративно приклеил рисунок на рабочее место рядом с рисунками сестры. Ацуши на это покачал головой и поджал губы, сдерживая улыбку. Что ж, изображение с легким намеком на издевку обязано было попасть в коллекцию Акутагавы, на что и рассчитывал Накаджима. Позже, уже уходя домой, Ацуши, для закрепления эффекта, решил добавить: — Знаешь, у дракона, — парень намеренно сделал акцент на последнем слове, — такие же искренние, с бессмысленной претензией на холодность, глаза, — Ацуши твердо намеревался пробить, наконец, броню отчуждения своего коллеги. Он не совсем понимал почему, но ему до ужаса интересно было узнать, к чему это приведёт. Акутагава, к удивлению обоих парней, издал что-то похожее на смешок и с ухмылкой ответил: — Иногда я забываю, что ты не так прост и наивен, как кажешься, — Рюноске понимал, что их общение может плохо отразиться на работе, но иногда его коллега проявлял себя с неожиданной стороны, и это заставляло Акутагаву изредка потакать Накаджиме только чтобы узнать, к чему это приведёт позднее. — Приятного вечера, Накаджима. Акутагава слегка удивился, когда Ацуши с искренней улыбкой и радостью в глазах ответил: — Тебе тоже, — после чего мгновенно выскользнул в коридор. И именно эти последние несколько секунд послужили толчком к занимательной, но слегка бессмысленной идее. Чёрт возьми, этот человек действительно побудил Акутагаву на небольшую авантюру, и теперь парень был обязан отплатить Накаджиме той же монетой.

***

Скажем так, это было крайне неожиданно. Потому что как вообще Ацуши мог ожидать, что следующим утром найдёт у себя на столе лист бумаги с двумя каллиграфически нарисованными иероглифами, складывающимися в слово «благожелательность». Ацуши не был глуп и прекрасно понимал, что основной смысл был заложен не в само слово, а в то, как оно выполнено: острые, почти агрессивные, мазки сливались с легкими и даже небрежными. Накаджима сокрушенно помотал головой. Если его вчерашний дракон был отражением внешнего впечатления, сложившегося об Акутагаве, то эта надпись была переполнена одними только эмоциями, и почему-то это задевало. В эту секунду Ацуши уже пожалел о своей предыдущей выходке, задумываясь, не задело ли это Рюноске сильнее, чем он вчера подумал. Возможно, парню действительно не понравилось, что его пытаются прочитать и понять. Ацуши задумался, почему эти два рисунка задевали даже сильнее, чем все слова до этого. И почему от них было даже не обидно, а скорее тревожно и, возможно, даже волнительно. Но все эти размышления вылетели из головы юноши, когда в кабинет вошел Рюноске и, заметив Ацуши, с едва заметной надеждой в глазах посмотрел на него. «А глаза действительно довольно говорящие, — почему-то промелькнула мысль у Накаджимы. — Неужели он ждет одобрения? Это что, подарок?» Эта идея показалась странной, но логичной, и, взглянув на иероглифы ещё раз, Ацуши заметил то, что не увидел с первого раза: слово было нарисовано с крайней внимательностью, с крайним интересом к нему самому. Это взволновало парня ещё больше, и он неуверенно спросил: — Это ты нарисовал? Не знал, что ты увлекаешься каллиграфией, — потом, подумав, добавил. — Очень эмоционально и необычно. Мне нравится, спасибо. Затем Ацуши поднял взгляд и твердо взглянул в глаза коллеге, осознавая, что видит в них смесь облегчения и одобрения. — Иногда увлекаюсь, — резко прервал тишину почти безэмоциональный голос Акутагавы, и Накаджима впервые заметил, что несмотря на легкую скрипучесть, тот был довольно приятным. — Рад, что тебе понравилось. Оставь себе как напоминание. Тут выражение лица парня стало несколько ехидным, и Ацуши понял, что надпись всё же имеет дополнительный, язвительный подтекст. Только теперь этот подтекст казался не злобным, а скорее соревнующемся, как будто они оба дали старт какой-то неозвученной игре без правил. Несмотря на это, Ацуши с демонстративностью и драматизмом, почти достойными Рюноске, повесил лист рядом с календарем и, приподняв брови, посмотрел на коллегу, как бы спрашивая, что они собираются делать дальше. В ответ Акутагава лишь пожал плечами, а затем, слегка приподняв в раздумье глаза, указал головой на чайник: — Чашку чая перед рабочим днем? — невозмутимо спросил он, мысленно закатывая на то, что Ацуши едва ли не просиял от радости. — Чур ты делишься инжирным, потому что я его так и не попробовал, — Ацуши не мог упустить шанса и не воспользоваться хорошим, благосклонным настроением Рюноске. — Тебе повезло, что там ещё осталось несколько пакетиков, — фыркнул ему в ответ юноша, а затем едва слышно проворчал. — Теперь я завожу приятельские отношения с коллегами. Гин будет в восторге, когда узнает. Ацуши, однако, услышал это ворчание, и улыбнулся шире прежнего, поддевая коллегу: — Да ладно тебе, устанавливать хорошие взаимоотношения с коллегами — это не так уж плохо. — На самом деле, это гораздо хуже, — мрачно вставил Акутагава, но оба понимали, что это было сказано не совсем всерьёз. Оба в эту минуту ощутили, как что-то между ними изменилось настолько, что обратного пути уже точно не будет, оба прониклись этой мирной, размеренной атмосферой с легким налетом недосказанности, и оба почувствовали что-то жизненно-философское в этих секундах. Ровно до того момента, как Ацуши, неосторожно поведя рукой, не пролил на себя полчашки, а Рюноске не закатил на это глаза. Потому что что-то должно оставаться на своих местах и не меняться ни при каких обстоятельствах.