For wear and tear

Первая половина дня прошла довольно незаметно благодаря размеренному темпу работы. Ацуши, вдохновленный приближающимися выходными, настойчиво упрашивал Акутагаву включить какую-нибудь музыку для поднятия настроения и динамичной работы, и тот, несмотря на все свое презрение к музыке как к отвлекающему шуму, позволил включить местную радиостанцию на самую малую громкость. Обрадованный победой, Ацуши негромко подпевал каждой знакомой песне, одновременно вызывая у Акутагавы и желание заткнуть коллегу, и легкое восхищение его непосредственностью и жизнерадостностью. В конечном итоге Акутагава стал громко прокашливаться и задавать отвлеченные вопросы каждый раз, когда Накаджима излишне превышал громкость, отвлекая тем самым парня от пения и поддерживая дружескую беседу. Почти две недели пошли их взаимоотношениям на пользу: парни умудрились обсудить почти все предпочтения, начиная с любимой еды и заканчивая взглядами на жизнь, однако если Рюноске ограничивался стандартными для знакомства вопросами, то Ацуши оказался крайне необычным собеседником, иногда ставя друга в тупик эксцентричными вопросами о том, считает ли Акутагава зонтики полезными, о том, сколько кружек чая в год тот выпивает, и многими другими, не менее неожиданными. Изредка, если Ацуши по неосторожности что-то ронял или путал, Рюноске беззлобно, по привычке, надсмехался над ним, но очень скоро Накаджима сообразил, что он может оставлять небольшие рисунки или фразы в записной книжке Акутагавы, ужасно раздражая того. Такое положение дел устраивало обоих, поэтому они продолжали безобидные споры. Эта размеренная дружба позволяла парням вести спокойную беседу, прерываемую комфортной тишиной (или тихим мурлыканьем Ацуши очередной мелодии), когда обоим становилось нечего сказать по предыдущей теме, а новая ещё не была придумана. К середине дня Акутагава, хоть и не признаваясь в этом самому себе, стал наслаждаться пением Накаджимы, ухмыляясь особенно удачным попаданиям в ноты. После обеда Акутагава принес огромную папку документов, возмущенно объясняя Накаджиме, что, поскольку весь этот объем бумаг до сих пор не перевели в исключительно электронную форму, им придётся вручную исправлять все даты в бумагах. Торжественно вручив Ацуши чёрную гелевую ручку и подвинув свое рабочее кресло, Рюноске достал штрих-корректор и пригласил коллегу к себе за стол. — Настоятельно рекомендую ничего не ронять: я надеюсь по-быстрому и без происшествий разобраться с этим, — добавил парень, осторожно замазывая ненужный текст. — Это никогда не прекратится, верно? У меня не настолько всё плохо с координацией. Сегодня ещё ничего не падало, — Ацуши слегка пихнул Акутагаву в плечо, вызывая у того тихое шипение. — Это-то и пугает, — несмотря на недовольный тон, черты лица Рюноске смягчились. — Возможно, мне просто нравятся твои зарисовки в моем блокноте, — незапланированное признание заставило щеки Акутагавы едва заметно порозоветь, и, хотя Накаджима, увлеченно записывающий новую дату, не заметил этого, Рюноске поспешил скрыть свою неловкость. — И всё-таки я рекомендую не толкать меня под руку. — Справедливо, — выдержав довольно длительную паузу, Ацуши взглянул на друга и с наглыми нотками в голосе спросил. — Так тебе всё же нравятся мои рисунки? Акутагава, стараясь скрыть смущение, отвернулся, гордо приподняв подбородок: — Я же сказал: возможно, — бросив короткий взгляд на Ацуши, парень заметил, что тот самодовольно улыбается, и буркнул. — Пиши уже давай, либо возвращайся на свое место. Ацуши в примирительном жесте поднял руки, возвращаясь к бумагам. Спустя несколько минут работа стала настолько слаженной, что походила на конвейер: Акутагава, одной линией закрашивал даты, передавал лист в руки Ацуши, изо всех сил стараясь не отдергивать руку каждый раз, когда их пальцы соприкасались, тот же аккуратным почерком подписывал дату. Несколько раз Рюноске ловил себя на завистливых взглядах, направленных на ровный почерк друга: как бы Акутагава ни старался довести собственный почерк до совершенства, как бы много времени он не уделял каллиграфии, в повседневной жизни его иероглифы походили на кошмар. Парень невзначай упомянул об этом, предоставив простор для новой беседы. В какой-то момент Ацуши случайно задел ручкой кисть руки Рюноске, оставляя на ней неровный след, чем едва не вывел друга из себя, однако, вопреки всем ожиданиям, Акутагава позволил себе ребяческую вольность, проведя кистью корректора по запястью Накаджимы. Ацуши, развеселенный этим действием, рассмеялся и припал головой к плечу Рюноске, заставляя сердце парня на секунду сбиться с ритма, а самого парня — нервно сглотнуть и отпихнуть друга, проворчав: — Я просто добился справедливости. Теперь мы квиты, так что возвращайся к работе. Ацуши лишь довольно усмехнулся, прикрыв глаза и задумываясь о том, почему Рюноске даже несмотря на приятный день не может расслабиться и отпустить свою замкнутость. С другой стороны, Ацуши считал свои мысли не совсем справедливыми, потому что обычно он сам не был образцом открытости. Да, он был со всеми доброжелателен и приветлив, но приветливость не значит открытость. С Акутагавой же он почему-то не чувствовал уязвимости, возможно, потому что все претензии друг к другу были высказаны с самого начала, а теперь их взаимоотношения становились всё лучше и лучше. Заполнив последний лист, Ацуши повернулся к Рюноске, который последнюю минуту что-то внимательно выискивал на его щеке. — Что такое? Акутагава указал на свою правую щёку: — У тебя здесь длинный след от ручки. Ацуши раздраженно скривился, и, взяв протянутые Акутагавой влажные салфетки, потер левую щёку, бросив затем вопросительный взгляд на друга. Тот кивнул, подтверждая, что всё стерлось, однако в этот момент Накаджима заметил небольшой белый след на линии подбородка Акутагавы. Действуя скорее автоматически, Ацуши взял двумя пальцами подбородок Рюноске, поворачивая его влево, и моментально стер правой рукой след от замазки. Пара секунд, ушедшая на это действие, показалась Акутагаве вечностью, и, когда Накаджима отстранился, волна неразъяснимых, спутанных эмоций побудила парня резко отпрянуть и встать, сильно ударяясь бедром о край стола. — Никогда так больше не делай. Не прикасайся ко мне, — с холодной яростью процедил Акутагава, пристально смотря в глаза Накаджиме. Ацуши, удивленный внезапной вспышкой, с обидой посмотрел на Рюноске, но осознав силу его злобы, поджал губы, встал, собрал со стола бумаги, и, буркнув, что отнесет их к начальству, широким шагом вылетел из кабинета, плечом налетая на дверной косяк. Ещё с минуту после его ухода Акутагава бесцельно смотрел в пространство перед собой, затем нахмурился и перевел взгляд на дверь. Он и сам не мог понять, что на него нашло. Кажется, своей злостью он обидел Ацуши. Мысль о парне, вопреки здравому смыслу, вызвала новую волну ярости и мысли о том, что тот сам виноват в случившемся: нечего лезть к людям. Совесть на задворках сознания пыталась напомнить, что Ацуши лишь хотел помочь, и что ничего катастрофичного не случилось, но внезапно проснувшееся упрямство заглушило её голос. Когда Накаджима вернулся, в кабинете стояла тишина, нарушаемая резким стуком клавиатуры, а на лице Акутагавы отражалось полное равнодушие ко всему вокруг. Ацуши, обиженный на несправедливое отношение, не стал ничего говорить, с надменным видом садясь за стол.

***

После небольшого перерыва Рюноске вернулся за рабочий стол и обнаружил в своем блокноте новую запись, состоящую всего из одного слова: «Прости». Вся обида и ярость моментально схлынули, уступив место раскаянию. «Он не должен был извиняться, — мысль, отчетливая и простая, промелькнула у Акутагавы. — Почему он извинился, если это не его вина? Я не понимаю его, а он упорно продолжает пытаться понять меня. Так не должно быть. Я не должен его пускать, но я позволяю ему все больше, и это так пугает. Я не знаю, чем всё может закончится. Но не может же что-то хорошее, комфортное и даже немного уютное закончится плохо?» — Тебе не за что извиняться. Ацуши повернул голову, в недоумении глядя на Рюноске, который решил повторить: — Тебе не за что просить прощения. Ты не знал, что я так среагирую. И ты просто хотел помочь. Мне сложно спокойно относится к чужим прикосновениям, я просто-напросто не привык к ним. На то, чтобы привыкнуть, должно уйти время, достаточно большое, но, думаю, если ты ещё хочешь сохранить нашу дружбу, я готов научиться спокойно реагировать на касания. Друзья не боятся касаться друг друга, верно? — Он неуверенно нахмурился, демонстрируя уязвимость. — Я думаю, мне стоит попросить прощения за всё это. И, возможно, ты позволишь мне загладить вину: может, выполнить какую-то из рабочих задач или подвезти тебя до дома, чтобы ты не тратился на транспорт. Пожалуй, за последнее время это был самый откровенный монолог, что до глубины души поразило Ацуши, и он смог только потерянно кивнуть: — Да, разумеется я хочу сохранить дружбу, — отойдя от шока, парень подошёл к Рюноске, и, успокаивающе глядя тому в глаза, положил руку ему на плечо, от волнения у Акутагавы едва заметно задрожали руки. — Конечно, я тебя прощаю. И идея с транспортом звучит неплохо, хотя тебе и необязательно пытаться загладить вину. Рюноске неуверенно, но искренне улыбнулся уголком губ: — Но я считаю, что так будет правильно. — Хорошо, — просто и легко ответил Накаджима, убирая руку и медленно выдыхая, словно отпуская всю ситуацию. — Как насчёт музыки? — Только если ты прекратишь мурлыканье и подвывание, — уже более уверенно усмехнулся Акутагава, радуясь про себя, что конфликт не перешёл во что-то болезненное. Всё-таки было что-то в их взаимоотношениях лёгкое и гармоничное.