Акварельные линии твоего тела

      Утренний прохладный ветер забирался под тонкий вязаный свитер художника, касаясь разгоряченной кожи тела и обжигая своим холодом. В воздухе пахло свежестью и сиренью, ветви которой шуршали вместе с разговорами слишком рано пришедших студентов и проезжающих машин. Тонкие длинные пальцы, под ногтями которых залегла вечная зеленоватая краска, — она всё никак не хотела отмываться, а когда отмывалась, то пальцы как назло пачкались вновь, — цеплялись за лямку светлой хлопковой сумки, оставляя на ткани размазанные следы.       Сынмин выглядел так, будто совсем не прочь прямо сейчас совершить убийство и сесть в тюрьму: это было видно и по его взгляду, в котором плескалось жуткое раздражение, и по тому, как он стискивал зубы, как он сжимал стакан с кофе. Тёмные волосы парня были растрёпаны, одежда, обычно выглаженная, сейчас была помята, а рюкзак за спиной разрывало от запихнутых в него вещей. Такое состояние Кима вполне просто было понять: на часах было без десяти минут восемь, первая пара у него начиналась в полдевятого, а он уже стоял у забора университета, сонный и с головной болью. Причём эта головная боль стояла прямо перед ним с выпученными глазами и нервно кусала губы, метая взгляд по проходящим мимо людям.       Хёнджин позвонил Сынмину с утра пораньше и почти крикнул в трубку о том, что им срочно нужно встретиться. Ким, заснувший в два часа ночи из-за огромной кучи домашнего задания, сначала послал друга, но Хван на другом конце линии начал так драматизировать, что бедному студенту-медику пришлось встать и начать впопыхах собираться, проклиная художника, который, очевидно, знать не знал, что такое недосып.       Хотя, Киму было не привыкать: Хван всегда любил драматизировать и раздувать из мухи слона.       — Ну и что произошло? — угрюмо спросил Сынмин, отпивая из стаканчика кофе и разглядывая нервного Хёнджина.       Хван подошёл ближе и почти прилип к другу, оглядываясь в поисках кого-то; Ким посмотрел на него, как на местного сумасшедшего, но отходить не стал, ожидая дальнейших действий художника. Хёнджин вновь повернул голову к Сынмину и, наклонившись близко-близко и положив руки на плечи парня, открыл рот, чтобы начать рассказ, но его перебили:       — Ты чё, решил репетировать на мне первый поцелуй с твоей пассией? — фыркнул Ким, отклоняясь назад.       — Да нет же, — закатил глаза Хван. — Я просто не хочу, чтобы нас услышал кто-то. Короче, — художник вновь приблизился к Сынмину и тихо прошептал: — Мне кажется, Джисон догадался о моих чувствах.       Хёнджина в самом деле волновало это ещё с того момента, когда Хан вернул ему его потерянный скетчбук: он плохо спал ночью, мечась по кровати, периодически вскакивая и проверяя телефон в ожидании насмешливых сообщений от натурщика, но их не было, и парень успокоился. На время. Потому что под самое утро понедельника, в полшестого, Джисон написал Хвану о том, что рисунки в скетчбуке были очень красивыми.       Когда Хёнджин прочитал это сообщение, он сначала умилился. А потом понял, в какую задницу он попал.       В планах художника не было признания. Хёнджину нравилось тихо любить громкого Джисона, слушать его заливистый смех, который пробирался под кожу и заставлял мурашки бегать табунами, видеть его яркую улыбку и искрящийся взгляд, вдыхать ненавязчивый запах одеколона, когда он подходил близко. И Хёнджин боялся, что всё это может исчезнуть, если он расскажет о своих чувствах. Шутки шутками, но Хван даже не знал, какой Джисон ориентации, и столкнуться с осуждением и отвращением от человека, которого он любил с макушки и до кончиков пальцев, художнику казалось самым ужасным развитием событий.       Хёнджин никогда не был трусливым, но рядом с Ханом он боялся.       Боялся сделать что-то не так, раскрыть свои чувства, получить отказ или, ещё хуже, возведённую в степень неприязнь. Его счастье любви было таким хрупким, хрустальным, и оно могло разбиться в любую секунду, поэтому Хван боязливо берёг то, что уже имел. Ему казалось, что уж лучше так, как есть, чем никак вовсе.       — То есть ты хочешь сказать, — ворох неприятных мыслей в голове художника прервал раздражённый голос Сынмина, — что ты поднял меня на полчаса раньше ради этого?       — Это важно для меня, Минни, — обречённо заскулил Хёнджин, грустно хлопая большими глазами.       Взгляд Кима смягчился, и он, покачав головой, тихо вздохнул; губы Хвана дрогнули в улыбке, выражая благодарность другу за то, что тот его понял и отложил свою гневную тираду на потом. Сынмин в очередной раз проявлял свои скрытые за слоями отстранённости доброту и сочувствие, готовясь слушать стенания драматичного художника столько, сколько потребуется. За это Хёнджин чувствовал невероятную признательность, а ещё гордую радость — таких друзей, как у него, ещё надо поискать.       — С чего ты взял, что он догадался? — спросил Ким, внимательным взглядом изучая симпатичное лицо обеспокоенного Хвана напротив.       — Кажется, я ужасно сильно палюсь, а он на факультете психологии учится, — начал Хёнджин, сводя брови к переносице, — но это ладно. Сегодня ранним утром он написал мне, что ему понравились мои рисунки в скетчбуке, — ну, помнишь, я говорил, что потерял его, а Джисон мне его потом вернул? — получив утвердительный кивок от своего друга, художник продолжил: — Так вот, в том скетчбуке, там…       Хван резко замолчал, чувствуя накрывающее волной смущение: рассказывать о том, что весь его скетчбук усыпан портретами Хана, не хотелось даже Сынмину. Это было что-то сокровенное и тайное, такое, что должен был знать только сам художник; правда, получалось так, что знал об этом ещё и сам Джисон.       — Там куча его портретов? — закончил мысль Ким, вскидывая одну бровь и пристально смотря на Хёнджина.       — Откуда ты знаешь?       — Это похоже на тебя.       — Какой ужас, — прошептал Хван, выпучив глаза. — Неужели я настолько предсказуем?       — Ты даже не представляешь насколько, — скептично заметил Сынмин, выпутываясь из рук художника, который возмущённо осмыслял только что услышанные слова. — В любом случае, это не стоит таких нервов. Даже если он догадался, то что с того?       — Минни, ты живёшь в параллельном мире, где все толерантны и всем всегда отвечают взаимностью на их чувства? — фыркнул Хван, поправляя лямку сумки на своём плече. — Я не особо хотел рассказывать ему о своих чувствах, но просто отказ я переживу, а вот если он гомофоб…       — Хёнджин, — Ким серьёзно посмотрел на друга, — весь университет знает, что ты работаешь на два фронта. Успокойся, — он наклонил голову и чуть прищурил глаза. — К тому же, раньше тебя это совсем не парило. Что изменилось?       Ничего, в принципе, не изменилось. Хёнджин всё ещё был таким же дурачком-раздолбаем, который не вылетел из университета только благодаря невиданному таланту и врождённому обаянию, он всё также был слишком мечтательным и немного наивным, любил разыгрывать драму по каждому пустяку, а его слова всегда сквозили флиртом и игривостью. Он так же, как и раньше, ловил вдохновение в самый неподходящий момент, страдал, когда не получалось что-то передать на бумаге, и радовался завозу новых красок в магазине, стоящем недалеко от университета.       Сам Хёнджин ни капельки не изменился. Но изменилось его отношение к некоторым вещам.       Просто он впервые настолько сильно влюбился.       — Раньше никто мне так сильно не нравился, — тихо ответил Хван, устремляя взгляд на цветы сирени, ветви которой покачивались на ветру и тихо шуршали.       Сынмин долго смотрел на профиль друга, который о чём-то думал, разглядывая маленькие благоухающие цветочки, а после кивнул сам себе и повернул голову к проходящим мимо людям. Между ними воцарилось тихое, — совсем не оглушающие или неловкое, нет, — молчание, и Хёнджин наравне с шуршанием ветвей, пения ранних птиц и мимо проезжающими машинами мог слышать свои мысли о Хане, которые плотно засели в его голове и ни за что не хотели оттуда съезжать. Лучи утреннего солнца выглянули из-за деревьев и упали на лица студентов; Хёнджин прищурил глаза и тихо вдохнул тёплый запах солнца, перемешанный с сиренью.       — Вы преисполняетесь в сознании? — послышался малознакомый голос, и Хван, приоткрыв один глаз, посмотрел на стоящего перед ними парня, который в прошлый раз заходил в кофейню с Джисоном; кажется, его звали Минхо, или как-то так.       Минхо, кстати, тоже не давал покоя Хёнджину, но по немного иной причине, нежели Хан. Шастая по университету, — художник любил прогуливаться по зданию, каждый раз выбирая новое место для времяпровождения перерыва между парами, — Хван замечал пару раз Джисона, около которого частенько ошивался Минхо. А, может, наоборот, Джисон ошивался возле Минхо. В любом случае, они явно были близки, и вот как раз-таки степень этой близости безумно волновала Хёнджина, но узнать он ничего не смог даже от Сынмина, который просто повёл плечами на вопрос «Кто Минхо для Джисона?» и посоветовал спросить это у самого Хана.       Но спросить об этом у Джисона Хван не мог. Было неловко.       — Привет, хён, — Ким чуть улыбнулся, поправляя очки. — Ты принёс конспекты?       — Да, — недовольно фыркнул Минхо, доставая из сумки стопку тетрадей. — Честное слово, Ким Сынмин, тебе надо идти на проктолога: ты к любому в задницу залезешь.       — Не преувеличивай, хён, я твою задницу ещё не трогал, — язвительно заметил парень, забирая конспекты.       — Избавь меня от своих идиотских и нелепых подкатов.       — Только если принесёшь мне конспекты по патанатомии, — повёл плечами Сынмин, хитро прищуривая глаза и в ожидании смотря на старшекурсника.       — Не наглел бы ты.       — Пойдём в кофейню, и я за тебя заплачу. Нагребёшь своих любимых пудингов.       — Хорошо, завтра принесу.       Минхо что-то буркнул себе под нос и, напоследок окинув Хёнджина скептичным взглядом, удалился. Хван тихо хмыкнул: и чем это он заслужил такой недоброжелательный взгляд в свою сторону? Вроде как за ним не был закреплён какой-нибудь печально известный образ, и поэтому в голове художника тут же появился маленький червячок, который начал прогрызать в мозге дорожку для мыслей о том, что Джисон жаловался своему другу, — Хёнджин надеялся, что Хан и Минхо только друзья, — на неловкого Хвана.       — Думаешь, он слышал наш разговор? — напряжённо спросил художник, смотря на спину Минхо, который уходил всё дальше и дальше.       — Думаю, нет, — повёл плечами Сынмин, утрамбовывая тетради в свой рюкзак. — К тому же, он не из тех, кто распускает сплетни.       — Разве вы близко знакомы, чтобы ты мог об этом судить?       — Достаточно, чтобы я мог сказать точно, — хмыкнул Ким, поправляя рюкзак за спиной. — Не знаю как ты, а я пойду уже в университет. Здесь слишком шумно.       — Опять будешь спать в библиотеке?       — Вообще-то, я мог спать в своей кровати, но ты решил, что мне это не нужно. Если у меня будет потом болеть спина, то платить за массаж для меня будешь ты.       — И где я, по-твоему, найду для этого деньги? — возмутился Хёнджин, догоняя Сынмина, который уже направился в сторону главного входа университета.       — Там же, где ты нашёл деньги на оплату позирования своей музы, — заметил Ким, и Хван почти задохнулся от возмущения, которое накрыло его большой волной.       Впрочем, деньги у художника действительно были, и он собирался потратить их на натурщика, который одним своим появлением был способен вызвать у Хёнджина шквал вдохновения и неровный трепет сердца; он, если бы мог, потратил бы все деньги мира, все секунды своей жизни и всю свою удачу, лишь бы лишний раз провести время с Джисоном.

***

      Удивительно, но Хёнджину не потребовалось тратить все-все деньги, существовавшие на этой планете, чтобы проводить время с Ханом. То ли это была закономерность, то ли случайность, но в течение всей недели художник постоянно пересекался с Джисоном вне занятий: они сталкивались в кофейне и в столовой, на лестнице, в холле, у раковин в туалете и даже в общественном транспорте. Последнее место встречи особенно удивило Хвана, потому что, сколько он помнил себя и этот маршрут трамвая, он ни разу не видел Джисона по пути в университет и домой. Впрочем, степень странности постоянных встреч художника не волновала: ему было важно лишь то, что теперь он мог чаще видеть человека, в которого он был так сильно влюблён и который был его музой.       Тёплые лучи солнца, светящие сквозь стекло, приятно грели лицо, позволяя закрыть глаза и опуститься в лёгкую дрёму. На часах на руке Хёнджина показывало ровно восемь, и трамвай был заполнен лишь наполовину, что не могло не радовать: они, — Хван и Джисон, — могли не стоять, прижимаясь к автоматическим дверям, а спокойно сидеть на сидениях, наслаждаясь размеренным постукиванием трамвая и молчанием друг друга.       На самом деле, если бы Хан не сидел рядом, Хёнджин бы уже давно сладко спал, упершись лбом в нагретое солнцем стекло. Но художник не хотел упускать даже малюсенький шанс поговорить, — или помолчать, — вместе с Джисоном, разглядеть в который раз плавные черты лица и вдохнуть поглубже ненавязчивый запах одеколона.       — Джинни, — раздался тихий шёпот со стороны Хана, и художник почувствовал, как по его коже пробежался табун мурашек: Джисон не первый, кто так сокращал имя парня, но только он вызывал такую реакцию, — ты спишь?       — Нет, — выдохнул Хёнджин, приоткрывая один глаз; он тут же заметил проводные наушники в руках Джисона, хотя обычно тот носил полноразмерные.       Хан быстро проследил за взглядом художника и почему-то резко смутился: Хван заметил, как у него покраснели кончики ушей, и немного оживился — стало интересно узнать причину такой неожиданной реакции. Джисон уткнулся взглядом в спутанный провод наушников и, поджав губы, нахмурил брови, — Хёнджин нашёл выражение его лица очаровательным, — размышляя над чем-то.       Художник отлип от окна и, наклонившись в сторону парня, с интересом уставился на наушники, следя за тем, как Хан сначала медленно, а потом быстрее начал распутывать провод. Как только штекер был воткнут в разъём телефона, Хван перевёл взгляд на Джисона, который ещё несколько секунд посмотрел на тёмный экран телефона, кивнул сам себе и посмотрел на Хёнджина.       — Хочешь мне что-то показать? — уточнил Хван, расплываясь в мягкой улыбке и наблюдая, как уши парня напротив вновь алеют.       — Да, — кивнул Хан, протягивая художнику наушники, которые тот сразу воткнул в уши. — Я не говорил, но вообще я музыкой занимаюсь немного… Вот, недавно мелодию записал, хотел, чтобы ты послушал, — Джисон тут же нахмурил брови и насупился. — Только посмей засмеяться! Я тогда сразу от тебя отсяду.       — Неужели ты настолько плохого обо мне мнения? — наигранно драматично возмутился Хёнджин, хмуря брови и дуя губы, чтобы Хан понял уровень недовольства художника. — У меня и в мыслях не было над тобой смеяться!       Джисон лишь чуть улыбнулся этому театру одного актёра, который Хван только что разыграл перед ним, и, смахнув вверх экран блокировки, ткнул на кнопку проигрывания. Из наушников сразу же полилась нежная и светлая мелодия, гармоничная, спокойная и тёплая, и Хёнджин сразу почувствовал эту удивительную атмосферу, которая обволакивала его вместе со звуками, доносящимися из динамиков. Лучи солнца словно переливались вместе с мелодией; вскоре появилось и тихое пение, и Хван готов был поклясться, что это было лучшее, что он слышал в жизни.       Впрочем, Хёнджин в принципе думал, что Джисон — лучшее, что случилось в его жизни.       — Как тебе? — спросил Хан, когда мелодия утихла. — Вообще это черновой вариант, песня ещё не дописана…       — Чудесно, — пролепетал художник, доставая наушники из ушей. — Очень красиво, мне нравится, — Хёнджин немного задумался, а после, подняв взгляд на сидящего рядом парня, уточнил: — Песня же про влюблённость, верно?       — Да, — мягко улыбнувшись, подтвердил парень, вытаскивая штекер из разъёма и убирая наушники в карман толстовки. — Один человек вдохновил меня, и я решил описать свои чувства, — Хан неловко повёл плечами, смотря на художника. — Вообще я в этом не очень хорош, но вроде… неплохо?       На словосочетании «один человек» сердце Хёнджина разорвалось и выплеснуло все чувства, которые начали беспорядочно растекаться по всему организму.       — Ага, — тихо выдохнул Хван, откидывая обратно к окну и прислоняясь лбом к тёплому стеклу. — Думаю, итоговый вариант будет ещё круче.       — Спасибо, — лучезарно улыбнулся Джисон, заставляя сердце художника сжаться до состояния атома и заболеть ещё сильнее.       Очень неприятно было услышать про какого-то там человека, который вдохновил Хана на написание такой песни: Хёнджина словно с головой окунули в ледяную воду невзаимных чувств, заставив задыхаться без воздуха. Ревность обволокла лёгкие, не давая нормально дышать, и легла неприятным грузом на влюблённое сердце, из-за чего оно неприятно быстро начинало биться. Эта ревность заставляла глаза слезиться, но добрые тёплые лучи солнца высушивали влагу, словно гладя по лицу.       А ведь Хван правда думал, что ему достаточно просто находиться рядом с Джисоном, и что чувства шумного и весёлого парня, в которого он так сильно влюбился, не сделают ему больно.       Как же он ошибался.       — Джинни, — от голоса Хана внутри у художника всё перевернулось, и к горлу подступил вязкий ком обиды, — следующая остановка наша.       — Да, точно, — пробормотал Хёнджин, согласно кивая и вставая со своего места.       На улице, несмотря на ласковые лучи солнца, гулял ветер, и художник тут же уткнулся носом в ворот своей куртки, чтобы согреться, — а ещё для того, чтобы меньше смотреть в глаза Джисону, который шёл рядом, рассказывая что-то про предстоящую пару и вредного преподавателя. Они зашли внутрь университета, где Хвану пришлось снять куртку, чтобы сдать её в гардероб и всё же посмотреть в глаза Джисону, который крутился возле него, заводя тему уже про пары художника, а если конкретней — про позирование самого Хана на одной из пар.       — Кстати, — Джисон обернулся к Хёнджину, — а ты больше не будешь меня звать к себе позировать?       — Что, деньги нужны? — чуть усмехнувшись, спросил Хван, щуря глаза.       — Что? Нет! — Хан быстро замотал головой, пытаясь этим жестом, очевидно, убедить художника в неправильности его догадки. — Ну, то есть… Деньги лишними не бывают, но я не из-за этого спрашиваю, — парень немного смущённо улыбнулся. — Я уже говорил, мне нравится участвовать в чём-то таком… творческом.       — Говоришь так, словно только что не давал мне послушать свою песню, — протянул Хёнджин.       — Какое уж там творчество, — отмахнулся Джисон. — Это больше как развлечение. Ну, так что? Насчёт позирования.       Хван выдохнул, смотря прямо в глаза парня напротив, в которых отражалась гора энтузиазма и нескрываемый, искренний интерес — Хан не врал, когда говорил, что ему нравится участие, пускай и немного косвенное, в создании картины. Это льстило Хёнджину и приятно грело сердце, которое сейчас обливалось кровью и неприятными чувствами.       Лучше не стоит.       — На этой неделе точно не получится, — повёл плечами художник, пряча взгляд от потухающих глаз Джисона. — Много дел. Может, потом.       Врать Хёнджину в жизни приходилось не раз, хотя он не слишком любил это делать. Но сейчас ему было очень тяжело лгать тому, кто заставлял в его душе распускаться полевые цветы и грел своим присутствием, словно солнце своими лучами.       — А, — протянул Хан, кладя ладонь на заднюю часть шеи, — ну ладно.       — Извини, мне пора на пару уже, — чуть улыбнувшись, сказал Хван.       — Хорошо. Увидимся.       Хёнджин согласно кивнул и, развернувшись, быстро направился к лестнице. Он знал, что Джисон никогда не ходит по лестницам, потому что за все четыре года своего обучения так и не смог научиться ориентироваться во всем университете, и ему гораздо легче проехаться на лифте — а это значит, что они не пересекутся, иначе бы художник ещё больше думал о словах парня о каком-то человеке, который вдохновил его на написание такой песни.       Обычно присутствие Хана рядом грело душу, но сейчас оно больно обжигало.       И Хёнджину хотелось спрятаться подальше, чтобы у него не осталось ещё больше болезненных ожогов на сердце.