Акварельные линии твоего тела

      Легкий ветер медленно открыл окно, скромно вползая в комнату, которую тут же наполнили звуки вечернего города: звуки проезжающих машин и шёпот деревьев, запутанные в большой клубок голоса мимо проходящих людей, спешащих домой с работы. В воздухе чувствовался запах свежести с улицы и стоящих на рабочем столе красок; лучи закатного солнца падали на противоположную стену, игриво прыгали по тёмным волосам художника и его симпатичному лицу.       Хёнджин закрыл глаза, пряча взгляд от слепящих золотистых лучей, и тихо вдохнул тёплый запах вечерней улицы и ягодного чая, который стоял на тумбочке возле кровати. На кончике языка тут же появился кисловато-сладкий привкус, и Хван чуть нахмурил брови, отворачиваясь от соблазнительного запаха.       — Хватит драматизировать, до конца света ещё далеко, — послышалось скептичное фырканье, и матрас за спиной Хёнджина прогнулся под тяжестью чужого тела.       — Ты не понимаешь, Минни, — разочарованно выдохнул Хван, подкладывая руку под щёку, — это и есть конец света.       Хёнджину казалось, что осколки его сердца, которые совсем недавно было разбито осознанием невзаимности его чувств, разбрелись по всему организму и сейчас больно впивались в другие органы, заставляя художника страдать. Ревность соединилась с гемоглобином, не давая ему переносить по организму кислород, и теперь текла по венам и артериям; Хвану казалось, что он не мог дышать, потому что Госпожа Ревность коварно душила его.       Желания рисовать не было, и это то, что делало Хёнджину ещё больнее, потому что рисование всегда было его отдушиной: он рисовал, когда был счастлив, когда ему было грустно, когда он был зол. Но сейчас рука не поднималась даже чтобы провести тонкую плавную линию: всё напоминало о невзаимных чувствах, о нём.       — Не правда, — голос Сынмина прозвучал на удивление спокойно и мягко, словно он и не пытался хотя бы немного оспорить убеждения художника; на тёмные отросшие волосы Хёнджина легла рука и пару раз невесомо прошлась по ним.       Сынмин был оторван от своих дел тихим жалобным вздохом из трубки, и больше Киму не понадобилось ни слова, чтобы приехать к Хвану, который встретил друга на пороге печальным взглядом и словами о том, что чувства оказались невзаимны. Хёнджин знал, что Сынмин не любил излишнюю драматичность с его стороны, но он также знал, что в такой ситуации Ким изо всех сил будет пытаться поддержать его, хоть это явно был не его «профиль»: вся поддержка, как правило, была корявой и, возможно, не очень ласковой, но даже так она грела душу. Сынмин любил язвить по поводу и без и ворчать на Хёнджина, — и, на самом деле, было за что, — но, если того требовало состояние художника, он засовывал куда подальше свои нелестные комментарии и проникался ситуацией.       — Может, счастье в любви мне не суждено? — тихо выдохнул Хван, ластясь к ладони, которая продолжала мягко гладить его по голове.       — Ну, ты просто отвратительно играешь в карты, значит, в любви всё-таки тебе должно повезти.       Но иногда скептичные замечания Киму сдержать всё же было трудно.       Хёнджин перевернулся на спину и, задержав ненадолго взгляд на потолке, сел, повернув голову к открытому окну, сквозь которое можно было увидеть чудесный закат, который переливался розовыми и золотистыми оттенками. В руки Хвану тут же была подана кружка с тёплым чаем, запах которого окутывал и приятно согревал даже самые дальние уголки души: этот чай умел заваривать только Сынмин, и заваривал он его обычно именно в таких случаях, когда надо было, чтобы что-то тёплое обняло и успокоило. Художник любил этот кисловато-сладкий привкус, и хотя он просто обожал всё очень сладкое, и чай в том числе, в этот напиток он не смел добавлять ничего более — иначе вкус будет другим, и эффект успокоения не наступит до конца, — на самом деле, так считал только сам Хёнджин, а Ким на такие рассуждения лишь крутил пальцем у виска и называл друга дурачком.       Хван сделал небольшой глоток, смакуя умеренно горячую жидкость на кончике языка, и, повернув голову к сидящему рядом другу, благодарно-печально улыбнулся ему. Иногда Хёнджину казалось, что Сынмин действительно знает в художнике абсолютно всё; впрочем, они были знакомы довольно долго, и за это время научились многое понимать друг в друге.       — Тебе стоит поговорить с ним, — заметил Ким, и мечтательно-грустное настроение Хвана резко сменилось испугом и шоком; Хёнджин вытаращил глаза на друга и активно замотал головой. — Почему «нет»? — Сынмин нахмурил брови. — Лучше признаться и получить отказ, чем не признаться и не знать, чем всё могло закончиться. Может, ты ошибся.       — Я не мог ошибиться! — возразил художник, вскакивая на кровати и едва не разливая чай, который тут же перекочевал в руки Кима. — Он ведь не сказал, что эта песня посвящена мне!       — Ты тоже ему не говоришь, что рисуешь его портреты целыми днями, — фыркнул Сынмин, кивая в сторону стола: там, на пробковой доске был прикреплен портрет Джисона, который Хван набросал ещё давно, а нижний ящик стола был битком забит листами с рисунками, большинство из которых были портретами Хана. — Чего гадать? Лучше спросить прямо.       — Ты не понимаешь, — тихо пробурчал Хёнджин, вновь усаживаясь на кровать и подтягивая ноги к груди. — Я не хочу прекращать наше общение, — он уткнулся подбородком в колени, опуская взгляд куда-то вниз, — а моё признание точно будет мешать.       Хван ещё никогда не был так не уверен в себе: раньше он без каких-либо проблем, — ну, почти без проблем, — признавался в своих чувствах, и в большинстве случаев эти чувства были взаимны. Но сейчас что-то изменилось: чувства словно были сильнее и глубже, и Хёнджину казалось, что Джисон действительно особенный человек.       — Ну, — выдохнул Сынмин, ставя кружку с чаем на прикроватную тумбочку, — признаться ему я тебя не заставлю. Это исключительно твоё решение, как дальше поступать, — он поднял взгляд на Хвана. — Я просто высказал своё мнение.       — Да, — художник кивнул, немного задумался, а после добавил: — Спасибо, Минни. Я ценю это.       Ким лишь коротко улыбнулся и, встав с кровати, вышел из комнаты, оставляя Хёнджина наедине со своими мыслями, которые метались по его голове, путались, спотыкались друг об друга и перебивали друг друга.

***

      Сынмин был в глубочайшем шоке, когда узнал, к какому решению в итоге пришёл Хёнджин.       Казалось бы, было бесчисленное множество вариантов дверей-выходов из этой ситуации, но художник предпочёл биться головой о стену рядом с открытой дверью. Если быть точнее, он решил всеми способами избегать Хана Джисона и, очевидно, вырыть себе этим ещё более глубокую яму, чтобы после похоронить в ней самого себя. Почему-то в голове Хвана этому нашлось рациональное объяснение, которое, однако, он не мог нормально рассказать своему другу.       Ладно, на самом деле Хёнджин просто боялся. Это понял кто-либо, узнавший о решении художника, это понимал Ким, который сначала чуть не придушил друга, но всё же сжалился и оставил его в покое; это понимал и сам Хван, но признаваться себе в этом не хотел. Как-то нелицеприятно звучало то, что парень трусил подойти и поговорить с объектом своего воздыхания, объясниться в чувствах и разъяснить ситуацию. Он убеждал себя в том, что это действительно хорошее решение, хотя оно было до жути отвратительным и нелепым.       Признаться в чувствах было не то что бы страшно. Страшно было получить отказ. Каждый раз, когда в голове Хёнджина проскальзывала малюсенькая мысль об этом, он буквально ощущал, как его лёгкие перестают функционировать, поперёк горла становится ком обиды и разочарования, а в районе сердца начинало ужасно сильно болеть. Хван к такому готов не был.       Поэтому почти вся неделя в университете у него прошла в вечных бегах от Хана, который, очевидно, не понимал причину, по которой он никак не мог найти художника: об этом говорила куча скопившихся с самого понедельника сообщений в переписке с Джисоном, которую Хёнджин тоже боялся открывать. Сынмин пару раз передавал Хвану, что Хан его искал, и по лицу Кима было видно, что он совсем не одобряет поведение друга, хотя палить натурщику его глупый план всё же не стал.       Хван кинул короткий взгляд на экран блокировки своего телефона и облегчённо выдохнул, осознавая, что сегодня была уже пятница. Ему осталось высидеть несколько пар, и он мог свободно идти домой отдыхать: от учёбы и от избеганий Джисона. В университете он теперь чувствовал себя максимально уязвимо, и это, понятное дело, ему не нравилось. Хёнджину хотелось поскорее вернуться домой, в свою небольшую квартирку, которую он снимал уже четвёртый год, и, забравшись под одеяло, вновь печально размышлять о своих чувствах, которые принесли ему столько проблем.       У главного входа в университет как всегда собралась огромная толпа студентов, которые болтали между собой, судорожно повторяли материал перед очередным семинаром и неловко искали пропуска в своих сумках и рюкзаках; последнее, кстати, и было причиной такой большой очереди. Хёнджин в такие моменты очень раздражался, но терпеливо ждал и не расталкивал всех локтями, — хотя иногда очень хотелось.       У девушки впереди не сработал пропуск, и художник удручённо вздохнул, слушая её тихие маты вперемешку с возмущениями. Кто-то дотронулся до плеча Хвана, и парень, очнувшись от своих мыслей о том, как его раздражают подобные очереди, повернул голову в бок.       И тут же почувствовал, как его накрывает лёгкая паника, потому что рядом с ним стоял Хан Джисон и немного виновато улыбался.       Хёнджин знал: Джисон обязательно спросит его, почему он уже несколько дней не читает его сообщения, а если быть точнее — попросту игнорирует. То, чего Хёнджин не знал: как он будет оправдываться перед Ханом.       — Привет, — произнёс Джисон, вырывая художника из бесконечного потока мыслей.       — А, да, — чуть улыбнулся Хван, вертя между пальцами пластмассовую карточку, — привет.       Девушка перед Хёнджином наконец-то разобралась с пропуском, — очень вовремя, Хёнджин теперь был готов ей руки целовать, — и художник быстро проскочил через турникет с огромной надеждой на то, что у него получиться уйти до того как Джисон решит завести с ним разговор.       — Хёнджин, слушай… — начал Хан, который тоже быстро прошёл через турникет.       — Я опаздываю, — перебил его Хван, неловко улыбаясь. — У меня сейчас пара. Извини, давай потом.       — Разве у тебя пара начинается не в час? — растерянно уточнил парень, и Хёнджин был готов ударить сам себя за то, что забыл, что он рассказывал Джисону о своём расписании, и они даже пару раз обедали вместе.       — Преподавательница решила сегодня начать раньше, — протараторил Хван, отходя на несколько шагов назад. — Ну, я побежал. До встречи.       Вообще-то, сейчас у Хёнджина было окно — им отменили пару. Но разговаривать с Ханом о своём непонятном поведении ему совсем-совсем не хотелось.       Хван ушёл в другое крыло университета, туда, где Джисон почти не появлялся. Художник сел на скамью, откинув голову на её спинку, и прикрыл глаза, подставляя лицо под тёплые лучи утреннего солнца. Сердце бешено колотилось, — так, словно он только что пробежал километр без остановок и в быстром темпе, — из-за волнения, и мысли о Хане заполняли голову с каждой секундой всё больше и больше. Впрочем, Хван быстро успокоился, — в конце концов, он смог успешно сбежать от Джисона, — и дрёма тут же окутала его, аккуратно погладив по закрытым глазам: Хёнджин плохо спал ночами после того, как он разочаровался в своей любви, от которой он не мог отказаться.       Да он, на самом-то деле, и не хотел от неё отказываться, даже несмотря на то, что она приносила ему боль. Чувства к Джисону и сам Джисон — одно из лучших, что случалось с Хваном за последние несколько лет, и он не хотел вырезать этот момент из своей жизни, даже если в итоге он окрасится в печальный цвет.       Тёплые мысли о Хане заполонили голову художника, и его губы тронула улыбка, когда он вспомнил весёлый смех натурщика и его нелепые истории.       — Хван Хёнджин, — прямо под ухом художника раздался знакомый низкий голос, заставивший парня пулей вылететь из своих приятных и размеренных мыслей и испуганно вздрогнуть, широко распахнув глаза.       Рядом с Хёнджином на скамье удобно, — судя по максимально расслабленной позе, — примостился молодой человек с россыпью очаровательных, — Хван действительно считал их чудесными с самого момента первой встречи с этим парнем, — веснушек по всему лицу и высветленными волосами с едва отросшими тёмными корнями. Во взгляде больших тёмных глаз проскользнула ехидная усмешка, без которой не обходилась ни одна их встреча.       — Ты чего пугаешь? — насупился художник, надувая пухлые губы и хмуря брови.       — Я сел рядом с тобой, а ты тут же удобно устроился на моём плече и слюни пускать начал, — придирчиво фыркнул блондин. — Что мне ещё оставалось делать? Ждать, пока ты меня всего обслюнявишь?       — Ничего, раньше слюнявил, и тебе нравилось, Ликси, — Хван язвительно улыбнулся, вызывая этим у сидящего рядом парня тихий смех и слегка насмешливую, но добрую улыбку.       Ли Феликс, солнечный, — и, на самом деле, немного ехидный, — парень с факультета романо-германской филологии являлся ещё одним близким человеком для Хёнджина, коих, если говорить на чистоту, было не так уж и много. Феликс знал все привычки художника, понимал направление его мыслей, в общем, знал его от макушки до кончиков пальцев, и это было совсем неудивительно: ровно год назад Хван безоговорочно любил Ли.       Хёнджин любил Феликса и сейчас, но теперь это была дружеская любовь, тёплая привязанность и полное доверие; Ли, очевидно, испытывал к художнику те же чувства, и их отношения можно было описать одним простым словом «комфорт». Феликс, несмотря на его любовь к подколам исключительно в сторону Хвана, — ни он, ни сам художник не могли себе отказать в подколах своего бывшего, какими бы хорошими у них ни были отношения, — всегда с самым большим пониманием относился ко всем проблемам своего бывшего парня. Он был готов выслушать стенания Хёнджина хоть в час ночи и всегда говорил тому, чтобы тот никогда не стеснялся говорить о своих проблемах и просить поддержки.       Феликс был очень добрым и заботливым, пускай и ехидства в нём было хоть отбавляй; эдакий лучик солнца в пасмурную погоду. Все всегда обращались к нему за советом, чем нередко удивляли самого Ли, который в некоторых делах не разбирался от слова «совсем». А Хёнджин, выслушивая удивлённые возгласы по этому поводу, просто говорил Феликсу, что он из того типа людей, которым просто подсознательно хочется доверять. И сам Хван безоговорочно мог бы доверить Ли свои самые страшные секреты, — хотя таких у него, в общем-то, не было.       — Короче, — лицо Ли неожиданно стало очень серьёзным, и это не на шутку напугало Хвана, который тут же вскинул брови вверх и с замиранием сердца приготовился слушать дальнейшую речь блондина, — мне тут одна птичка напела, что ты новой пассией обзавёлся…       — Сынмин? — возмущённо ахнул Хёнджин, хмуря брови: не то что бы он действительно был этим оскорблён, но ему надо было поддерживать образ.       — Вот именно! — обиженно фыркнул Феликс, стукая художника в плечо под его тихое ойканье. — Почему я узнаю об этом в самую последнюю очередь? Держу пари, если бы Сынмин мне об этом не обмолвился, ты бы и дальше молчал, — взгляд парня неожиданно погрустнел. — Ты мне не доверяешь?       — Я до сих пор не удалил интимные фото из нашей переписки, и ты задаешь мне этот вопрос? — хмыкнул Хван, откидываясь на спинку скамьи и вновь прикрывая глаза. — Я как-то забыл тебе об этом сказать. Извини.       Художник знал, что Феликс не обижался — просто всегда, когда они оказывались рядом, всегда светящийся радостью парень перенимал у Хёнджина привычку драматизировать. Впрочем, Хван действительно сам не понимал, как он мог забыть рассказать Ли о Джисоне и о своих чувствах к нему: Феликс был гораздо эмпатичнее Сынмина, и он бы при нужде и поплакать в подушку заодно с Хваном мог, и порадоваться за какую-то мелочь.       — Кстати, — Хёнджин приоткрыл один глаз и посмотрел на Феликса, который придвинулся ближе к нему с хитрой улыбкой, — я в курсе кто твой возлюбленный.       — Сынмин вообще язык за зубами держать умеет?       — Да это вообще чистая случайность, он тут ни при чём. Ты же знаешь, Минни все секреты за собой в гроб унесёт. К тому же, — Ли тихо хмыкнул, вскидывая одну бровь, — я так понимаю, что секрет это только от самого Хана Джисона.       — Тише ты! — шикнул Хван, резко садясь прямо и прикладывая палец к губам ошарашенного Феликса. — Он же может быть где-то рядом! Что, если он услышит?       Блондин нахмурил тонкие брови, непонимающе глядя на Хёнджина, и художник с лёгкостью прочитал в тёмных глазах вопрос о том, куда делся самоуверенный и инфантильный Хван Хёнджин, у которого раньше признание кому-то в любви было на равне с принятием пищи и дыханием. Художник и сам задавался этим вопросом и находил лишь неутешительный ответ.       Он просто настолько сильно влюбился в Хана Джисона, что ему не хотелось потерять то общение, которое у них было. Не хотел, чтобы парень отвернулся от него, отказал и начал избегать; не хотел чувствовать неловкости рядом с ним, потому что это был один из самых комфортных людей, которых Хёнджин встречал в своей жизни. Джисон был весёлым, с глупыми и нелепыми историями, с широкой улыбкой и немного раздолбайским отношением почти ко всему, что его окружало; он имел невероятную способность заинтересовать любого.       В нём было столько энергии, что ей можно было, наверное, согреть весь город, но Хёнджин желал, чтобы Хан Джисон грел только его сердце.       — Я боюсь ему признаться, — печально выдохнул Хван, чувствуя разочарование в самом себе. — Так не хочется получать отказ… — он положил ладони на плечи сидящего рядом Ли и уткнулся взглядом в свои колени. — Я уже несколько дней от него бегаю и игнорирую его сообщения. Знаю, что это только хуже сделает, но ничего другого придумать не могу.       — Почему ты думаешь, что он тебе обязательно откажет? — удивлённо спросил Феликс, наклоняя голову и заглядывая в глаза Хвана.       — Он давал мне послушать песню, которую он написал. Она была о любви, и он сказал, что его вдохновил один человек. Очевидно, что ему уже кто-то нравится.       Феликс молчал, а Хёнджина захлестнула волна воспоминаний о тех чувствах, которые он испытал, когда услышал песню и когда услышал о том, что она кем-то вдохновлена. Кем-то, но не им. А Хёнджину так хотелось бы вдохновлять Джисона на написание таких песен, также, как и Хан вдохновлял художника на написание картин; хотелось услышать, что та песня посвящена только ему и никому другому.       — Ты знаешь, кто ему мог бы нравиться? — потянувшись, спросил Феликс, кладя голову на плечо художника и подставляя лицо под тёплые лучи солнца.       — Ну, — Хван немного замялся, перебирая самые очевидные варианты и быстро выбирая один из них, — Ли Минхо? Кажется, его зовут как-то так.       Хёнджин действительно много думал о том, какие могут быть отношения между Минхо и Джисоном. Он довольно часто замечал их вместе, но если бы они просто ходили этим дуэтом, то художник ничего такого бы и не подумал: в конце концов, он тоже много куда таскался с Сынмином. Гораздо больше его смущала близость условной дружбы этих двоих: между ними как будто бы было то, чего не бывает между обычными друзьями.       Либо же Хван просто видел во всем подвох.       — Не переживай, — хмыкнул блондин, — Минхо-хён точно не во вкусе Джисона.       — Тебе-то откуда знать? — фыркнул Хёнджин, хмуря брови и наклоняясь к Феликсу.       — Ну, я с Джисоном дружу, — Ли приоткрыл один глаз и улыбнулся довольно, словно кот. — Он хороший человек, даже если твои чувства будут невзаимны, то не станет тебя избегать, — он повёл плечами. — Может первое время и будет неловко, но общаться вы даже в таком случае вряд ли перестанете.       — Я не знаю, — тихо пробормотал Хёнджин, откидывая голову назад и начиная хныкать.       — Один раз живём. Лучше сделать и отпустить ситуацию, чем не сделать и жалеть, что упустил возможность.       Хван уткнулся взглядом в высокий выбеленный потолок коридора, в котором они сидели, и чуть прищурил глаза, потому что лучи солнца плавно соскользнули на его лицо, нежно гладя кожу. Голова разрывалась от мыслей, которые метались туда-сюда, сменяя друг друга, и Хёнджину хотелось просто вытрясти их всех из своей черепной коробки, чтобы там было совсем-совсем пусто, и ему ничего не мешало. Но тысячи сомнений заполоняли голову всё больше и больше.       — Он тебе ничего не говорил? — тихо уточнил художник, боясь, что его вопрос прозвучит слишком самонадеянно.       — Про тебя? Только упомянул, что знаком с тобой и что ты его рисуешь, — также тихо ответил Ли, видимо, тоже пребывая в своих мыслях. — Что, любовь вдохновляет?       — А то, — выдохнул Хёнджин, запуская пальцы в пряди своих волос.       Любовь к Джисону действительно вдохновляла. Хван любил рисовать и любил Хана, а когда эти два фактора совмещались, ему казалось, что он чувствует себя самым счастливым человеком на этой планете. Через рисунок он выражал все свои чувства, именно поэтому ему так не хотелось показывать Джисону все его портреты — натурщик поймёт всё, как только их увидит. Те портреты, которые рисовал Хёнджин на парах — в них не было и толики тех чувств, которые он вкладывал в рисунки, хранящиеся в глубине ящиков его рабочего стола.       Впрочем, Хёнджин действительно старался сильно не мечтать о Хане. Несмотря на свою красочную и не всегда сдерживаемую фантазию, Хван пытался полностью воспринимать реальность такой, какая она есть: не стараться выискивать особое значение в очередном взгляде или жесте Джисона, не надумать его симпатию к себе. Художник лишь позволял себе чуть-чуть попредставлять романтичные моменты с объектом своего воздыхания, — ну, а кто так не делает? — но совсем немного, понимая, что в случае отказа все его фантазии разобьются вдребезги, и их осколки проткнут насквозь ранимое любящее сердце.       — Хочешь узнать, что он о тебе думает — спроси его, — сказал Феликс, вставая со скамьи и бросая тёплый взгляд на Хёнджина. — Если что — можешь писать мне.       — Может, ты его спросишь обо мне? — обрадовавшись своей гениальной идее, предложил Хван, светясь от надежды.       — Какой хитрый, — протянул Ли, щуря глаза, и Хёнджин сразу понял, что об этой идее можно забыть; блондин повёл плечами и покачал головой. — Он знает, что мы с тобой встречались.       — Оу…       — Понимаешь, как это будет выглядеть, да?       — Да, — удручённо вздохнул художник. — В любом случае, — он поднял взгляд на Феликса и благодарно улыбнулся, — спасибо за поддержку.       Ли солнечно и по-доброму, как умел только он, улыбнулся в ответ, и в уголках глаз появились маленькие очаровательные морщинки, из-за которых взгляд парня казался ещё теплее. Это, безусловно, тоже было частью поддержки, но без слов: такая улыбка Феликса всегда вселяла надежду на хорошее.       — Мне пора на пару, — заметил Ли, смотря на наручные часы. — Удачи, — он вновь улыбнулся. — И не смей продолжать его избегать.       — Хорошо, — усмехнувшись, согласился Хван, кивая головой. — До встречи.       Феликс быстро убежал в сторону лестницы, а Хёнджин остался сидеть на скамье, наслаждаясь нежными лучами солнца, которые продолжали сквозь окно окутывать коридор тёплым золотым светом. До начала его пары было ещё долго, и он прикрыл глаза, обдумывая, что можно сказать Джисону и как объясниться ему в своих чувствах.       После разговора с Феликсом Хёнджин окончательно убедился в ошибочности своих действий, — хоть он изначально понимал это, решиться на что-то другое не хватало смелости. Конечно, его огорчала мысль о том, что есть вероятность отказа: каким бы хорошим, по словам Ли, не был бы Хан, он не сможет полюбить Хвана просто за то, что тот любит его.       Но где-то в глубине сознания горела маленькая надежда на то, что Джисон уже любит Хёнджина.