Акварельные линии твоего тела

      После тяжелого дня, наполненного стрессом, кровать казалась мягкой, словно белоснежное облако из ваты; от постельного белья приятно пахло стиральным порошком, и этот запах, обволакивая лёгкие, вызывал приятную сонливость. Правда, Хёнджин, несмотря на свою усталость, вряд ли сегодня уснёт. Потому что он опять, чёрт возьми, испугался заговорить с Джисоном и теперь в его планах было посвятить обдумыванию своего промаха всю ночь.       Он просто не смог позвать Хана, чтобы поговорить с ним; не тогда, когда рядом с ним стоял Ли Минхо и тепло улыбался дурашливым шуткам Джисона и его громкому смеху. И точно не тогда, когда Хан активно пытался выбить из Минхо ответный смех, продолжая сыпать шутками. Хёнджин помнил о том, что говорил Феликс, но эти двое буквально выглядели как парочка, как соулмейты, которым повезло найти друг друга в этом мире; и художнику было не по себе от мысли, что он подойдёт и разрушит своим появлением особую атмосферу между ними, в которой не было ему места. Поэтому Хван просто ушёл, решив, что сейчас он точно не готов открыть Джисону свои чувства.       Хёнджин чувствовал удушающую ревность, но её перебивала всеобъемлющая грусть: по большей части он не чувствовал какого-то негатива по отношению к Минхо, скорее ему просто хотелось оказаться на его месте и также беззаботно смеяться вместе с Ханом. Так было бы определённо легче признаться.       Впрочем, несмотря на страх отказа, Хёнджин считал, что он просто обязан признаться Джисону в своих чувствах: так будет легче ему, потому что он получит точный ответ, и так будет легче самому Хану, — наверное, — ведь он поймёт, почему художник так странно себя вёл. Конечно, Джисон мог разозлиться на Хвана за такое поведение, но Хёнджин очень надеялся, что этого не произойдёт — он совсем не хотел ссориться с Ханом.       В тишине пустой комнаты, в которой на кровати тихо лежал Хёнджин, разглядывая потолок, раздалась вибрация телефона, потерянного где-то в складках простыни и одеяла. Парень лениво отыскал телефон, заранее зная, что ему написал Феликс; он даже знал, какой вопрос ему задал Ли. Ликси: Ну что, вы поговорили? Что он ответил? Если он не согласился встречаться с тобой, то я разочаруюсь в любви…       Хван тихо вздохнул, гипнотизируя взглядом открытую переписку с Феликсом: игнорировать парня точно нельзя было, но художник едва ли знал, как правильно ответить на вопросы друга.

Я: Мы не разговаривали Я не подошёл к нему

Ликси: Почему?

Я: Он был вместе с Минхо-хёном…

Ликси: И? Минхо-хён тебя запугал или что?

Я: Э… Нет Просто мне было неловко и…

Ликси: И?

Я: И они выглядели словно влюблённые Я не могу отделаться от чувства, будто Джисону нравится Минхо-хён

Ликси: Господи Хочешь я напишу Джисону и спрошу его про Минхо-хёна?

Я: С чего ты взял, что он скажет тебе правду?

Ликси: Он знает, что мне нет смысла врать

Я: В любом случае, я не вижу смысла его спрашивать об этом

Ликси: Ну Уже поздно Я ему написал и спросил нравится ли он ему       Хёнджин резко сел на кровати, сжимая в руках телефон и таращась на его экран в ожидании ответа от Феликса. Пускай он на девяносто девять процентов считал, что Джисон не расскажет всю правду Ли, — иначе ведь он рассказал бы всё раньше, не так ли? — но этот чёртов один процент давал надежду на то, что Хан будет предельно честным с Феликсом, — всё-таки Феликсу очень хотелось доверять.       А ещё была маленькая-маленькая надежда на то, что Джисону не нравится Минхо. Что ему нравится он, Хёнджин. Ликси: Хёнджин…

Я: ЧТО?

Ликси: Открывай свой виски, который ты уже второй год хранишь

Я: Ему всё-таки нравится Минхо-хён?..

Ликси: Наоборот. Празднуй, у тебя есть все шансы Но если ты завтра же не позовёшь его к себе, чтобы вы поговорили, я тебя прибью

Я: И под каким предлогом ты предлагаешь мне его к себе позвать?

Ликси: В смысле под каким? «Приходи ко мне, я буду рисовать твою голую задницу» уже не катит?

Я: Я НЕ РИСОВАЛ ЕГО ГОЛУЮ ЗАДНИЦУ

Ликси: Но хотел бы

Я: Ещё одно слово, и я тебя заблокирую

Ликси: Вот так и помогай в любовных делах Правильно говорят, все бывшие — мудаки Иди давай Джисону пиши       Ещё до того, как от Феликса пришло последнее сообщение, в переписке с Ханом уже висело простое: «Ты завтра занят? Я бы хотел порисовать тебя…», а в метре от телефона, который лежал среди белых простыней, сидел Хёнджин и распахнутыми глазами смотрел на горящий в полутемноте экран. В голове пролетали миллионы мыслей о том, что он написал как-то не так, что, возможно, стоило выбрать другую формулировку или не писать вовсе. Художник чувствовал, как сильно билось его сердце, ударяясь о рёбра, а волнение растекалось по венам и артериям — а ведь он просто написал Джисону с обычным предложением.       Хван не представлял, как будет вести себя с парнем, если тот согласится. Но эту проблему он решит позже.       Спустя пару секунд телефон звякнул, и в диалоге с Ханом появилось новое сообщение. Хёнджин шумно втянул воздух и, плюхнувшись животом на кровать, схватил телефон, судорожно пробегаясь глазами по написанному и держа в голове мысль о том, что Джисон ответил мгновенно, несмотря на то, что в сети до этого был два часа назад. Сони: Привет! У меня завтра работа с самого утра…

Я: Оу… Жаль Ладно… Может, в другой раз тогда

Сони: Нет, подожди! Я могу прийти вечером. Ну, если тебе удобно будет

Я: Сразу после работы? Ты помнишь о том, сколько ты стоял в одной позе до этого?

Сони: Нормально, я справлюсь Так мне приходить?

Я: Если не сильно устанешь, то конечно! Заплачу тебе вдвойне

Сони: Не стоит. Мне нравится тебе позировать и просто так       Хёнджин распахнул глаза, ещё раз просматривая последнее сообщение Хана. Парень, вроде как, ничего особенного не написал, но Хван чувствовал, как бабочки начинали щекотать грудь изнутри, заставляя уголки губ непроизвольно подниматься; сердце и вовсе было готово пробить грудную клетку. Это сообщение хотелось распечатать и поставить в рамочку, хотелось перечитывать его снова и снова, чтобы вновь почувствовать это счастье, которое разливалось в груди и грело сердце.       Хёнджин, кажется, совсем забыл, — а может и не знал? — каково это так сильно любить кого-то. Возможно, он очень сильно влип, но сейчас его это мало волновало: всё, чего ему хотелось — это поскорее увидеть Джисона, чтобы признаться ему в своих чувствах.

Я: Хорошо. Тогда я буду ждать

***

      Хёнджин действительно ждал Джисона: весь день он не мог занять себя хоть чем-нибудь, и все его мысли были заполнены предстоящей встречей. Художник, как и в первый раз, отдраил всю квартиру, оттёр все следы красок, брызги которых всегда летали в разные стороны во время рисования. Все портреты Хана, которые когда-либо рисовал Хван, были спрятаны в самый нижний ящик, и сверху на них лежала папка с чистыми листами — пускай Хёнджин и собирался рассказать о своих чувствах, он не хотел сходу огорошить ими натурщика, а потому старался спрятать хоть какие-то следы влюблённости.       В комнате Хёнджина на столе лежали карандаши разной твердости, коробка с акварелью в кюветах, кисти и белоснежные листы акварельной бумаги. Кровать, на которой всегда творился полный хаос, была аккуратно заправлена, вся одежда была сложена в шкаф. Хван лежал на кровати, разглядывая потолок: он не мог ни о чём и ни о ком думать, кроме Джисона, и поэтому не видел смысла пытаться отвлечься — всё равно не получится. Через распахнутое окно в комнату заползал свежий и прохладный воздух, который пах чем-то приятным и очень вдохновляющим; в то же время он плавно убаюкивал и заставлял глаза слипаться.       Хёнджин проснулся от громкого звонка в дверь, и поначалу даже не понял, что произошло. Впрочем, уже через пару секунд он как ошпаренный вскочил с кровати, бросаясь к входной двери, не обращая внимания на кружащуюся голову и заплетающиеся ноги.       — Привет, — открыв дверь, Хван растянул пухлые губы в дружелюбной улыбке и опёрся на дверную раму, стараясь выглядеть как можно более расслабленно, хотя на деле он просто не хотел упасть из-за потери равновесия.       — Ты спал? — сразу последовал вопрос от Джисона, который снисходительно улыбался, глядя на художника. — Прости, я немного раньше освободился и решил сразу пойти к тебе. Наверное, надо было тебя предупредить.       — Нет-нет, — обеспокоенно возразил Хёнджин, качая головой, — всё в порядке. Проходи.       В квартире царила полутьма: Хван заснул ещё когда было светло, а сейчас за окном лилово-розовыми красками переливался закат. Художник потянулся к выключателю и щёлкнул кнопкой, но ничего не произошло: свет в прихожей не загорелся. Это ввело парня в ступор, и он поднял удивлённый взгляд на гостя, который неловко улыбался.       — Да, об этом, — усмехнулся Джисон, потирая шею. — У вас внизу там вывесили объявление о том, что свет отключат до десяти часов вечера… Я решил всё же дойти до тебя, но мне вообще есть смысл оставаться?       Смысл был, и он был огромным. Хёнджин преодолел себя и своё волнение, заткнул свои невесёлые мысли и запрятал их куда подальше, чтобы позвать к себе Хана. Как бы его ни пугала мысль об отказе, он хотел признаться в своих чувствах и не мог позволить всему плану вот так сорваться. Он, конечно, мог бы выдать всё прямо сейчас, пока Джисон стоял в дверях и ждал ответа, но это казалось слишком уж смелым поступком.       — У меня есть свечи, — выпалил Хван, чувствуя благодарность к прошлому себе, который по пьяни однажды скупил чуть ли ни всю полку свечей в каком-то хоум-магазине.       — Ничего себе, вот это интим, — присвистнул Джисон, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. На его лице появилась довольная усмешка. — В таком случае, я остаюсь.       Хёнджин пропустил мимо ушей двусмысленную шутку и отправился откапывать свечи в своей комнате. Их пришлось расставить везде, чтобы обеспечить достаточное количество света, и уже тогда, когда художник зажёг фитиль последней свечи и оглядел комнату, он понял, о чём говорил Хан. Всё пространство было заполнено желтоватой полутьмой, которая создавала особую таинственную, интимную и слишком личную атмосферу.       Добавить к этому Джисона, который уже стягивал с себя футболку, обнажая медового цвета кожу, и можно было без труда получить пылающего смущением Хёнджина. Конечно, он действительно чисто и искренне был влюблён в Хана, но это совсем не значило, что он не представлял порой сцены интимного содержания; а теперь одна из этих сцен словно воплощалась в жизнь, и от этого Хвану становилось немного дурно.       — Мне штаны снимать? — последовал вопрос от натурщика, когда художник сел за мольберт и начал прикреплять к нему чистый лист.       — Ага, — тихо согласился Хёнджин, лишь вполуха слушая Джисона и стараясь отвлечься от всего происходящего.       Когда Хан стянул с себя джинсы, Хван лишь прерывисто вздохнул, понимая, что зря он не слушал, о чём его спрашивал натурщик — теперь ему придётся лицезреть почти полностью обнажённого Джисона ближайшие пару часов так точно. Это была самостоятельно вырытая глубокая яма, в которой позже Хёнджин также самостоятельно себя похоронит — иных мыслей по поводу сложившихся обстоятельств у Хвана не было.       По пальцам было не сосчитать, скольких обнажённых людей Хёнджин видел за всю свою жизнь: это были и натурщики, приходящие к ним на занятия, и его возлюбленные, — надолго или на одну ночь, — поэтому видеть голое тело ему было не привыкать; к тому же, он, как художник, уже давно перестал относиться к этому как к чему-то интимному и невероятно личному.       В случае с Джисоном Хвана смущало всё: его яркая улыбка, заливистый смех, смеющийся взгляд и… обнажённое тело в том числе. Хёнджин никогда не был слишком скромным, скорее наоборот, от него можно было услышать и двусмысленные шутки, и пошлые подкаты, но с Ханом вся смелость куда-то улетучивалась, заставляя сердце художника совершать кульбиты от каждого слова или действия натурщика.       — Ты чего залип? — с усмешкой спросил Джисон, щуря глаза. — Я, конечно, понимаю, что моё тело просто великолепно, но время у нас ограничено.       — Не переживай, я успею и рассмотреть твоё тело, и нарисовать его, — протянул Хван, растягивая губы в лисьей усмешке.       А, кажется, капелька смелости и безрассудства у Хёнджина всё же осталась.       Художник объяснил Хану, какую позу ему нужно принять, — несмотря на напускную смелость и дерзость, Хван не особо хотел прикасаться к натурщику, — и Джисон, пропустив мимо ушей пару указаний, встал в примерную позицию; Хёнджин возражать не стал, решив, что с него хватило прикосновений к голой коже Хана ещё в прошлый раз. Пускай из-за не той позы свет падал не так, как надо, уж лучше будет так, чем художник умрёт от смущения.       Между ними повисло редкое и удивительное молчание: Хёнджин намечал ось фигуры, увлечённый рисованием, а Джисон, которого обычно было не заткнуть, подозрительно молчал; художник чувствовал пронзительный взгляд на себе, но предпочитал его игнорировать — у него было дело, и он был им занят. Но когда на листе уже начала прорисовываться фигура, Хан неожиданно задал вопрос:       — У тебя до этого было много натурщиков?       — Я учусь на художественном факультете, — напомнил Хёнджин, бросая по-доброму насмешливый взгляд на Джисона. — Конечно много. К нам приходила куча таких же людей, как и ты, которые нам позировали.       — Я имею ввиду тех, кто позировал только тебе, — в глазах Хана можно было заметить блестящий интерес, но внешне он оставался абсолютно спокоен и серьёзен. — Как я сейчас.       — Гораздо меньше, чем тех, кто позировал в университете, — улыбнулся художник, прорисовывая линию плеч. — Но их тоже было достаточно.       — А тех, кто лично позировал тебе без одежды? Сколько было их?       Один. Хан Джисон.       Но Хёнджин решил об этом умолчать. Это прозвучало бы странно, и, возможно, на деле так оно и было, хотя художник не подразумевал ничего такого, когда в первый раз предлагал позирование Хану. И до сих пор в этих предложениях не было никакого подтекста, просто как-то так получилось, что Джисон был единственным, кому Хван такое предлагал.       — Не много. Человека три от силы, — соврал Хёнджин, продолжая слегка улыбаться, чтобы не выдать своё волнение из-за очередного вопроса. — А что?       — Ты с ними спал?       Это был нокаут. Вот уж чего-чего, а к такому вопросу Хван готов точно не был. И он точно не знал, как можно обсуждать с Джисоном, который ему так сильно нравился, своих половых партнёров. Это был личный вопрос, но Хёнджин обычно не стеснялся говорить о своих постельных похождениях, если его спрашивали. Но с Ханом как всегда было всё по-другому.       — Что за вопрос такой? — хмыкнул художник, отвлекаясь от рисунка; он прищурил глаза и растянул губы в лёгкой усмешке. — Оцениваешь свои шансы?       Откровенно говоря, Хван ожидал, что на эти слова Джисон в ответ либо рассмеётся своим чудесным смехом, либо же очаровательно смутится, однако интерес в глазах натурщика сменился огоньком, и он, нагло усмехнувшись, — слишком нагло для того, кто стоял посреди комнаты в одних трусах, — тихо ответил:       — Возможно.       Хёнджин не стал это никак комментировать; точнее, он хотел бы, но смущение накрыло его с головой, и он, насмешливо фыркнув, перевёл взгляд обратно на рисунок, стараясь сосредоточиться на тонких бледных линиях, выводимых кончиком карандаша. Шутки Хана выводили художника из равновесия, и он понимал, что продолжать поддерживать этот разговор такими же шутками — значит рыть дальше себе яму, которая итак была глубже некуда.       Джисон тоже молчал, и это казалось Хвану ещё более смущающим. Уж лучше натурщик бы и дальше продолжил болтать, заполняя пространство между ними словами и забавными историями, но Хан не спешил начинать свой рассказ. Тишина в комнате давила на Хёнджина, но он не подавал виду, пытаясь выглядеть как можно более вовлечённым в рисование.       Он перевёл взгляд на Джисона и тихо выдохнул: нет, так не пойдёт. Эта поза совсем не нравилась художнику, из-за недостаточного света композиция казалась незаконченной и неправильной. Конечно, не отключили бы в доме свет, всё было гораздо проще, но пока оставалось довольствоваться тем, что есть.       — Ты можешь немного повернуться влево и правое плечо отставить назад? — попросил Хёнджин, указывая карандашом на тело парня перед ним.       — Э… — Хан неловко похлопал глазами, не особо понимая, чего от него хотят.       Хван тихо вздохнул: было ощущение, словно Джисон только строит из себя дурачка, будто бы не понимая, что от него требуется. Хёнджин встал с табурета, подходя к натурщику, на губах которого проскользнула лисья усмешка: художник сделал вид, что он не заметил перемену во взгляде Хана, хотя на самом деле он всё прекрасно видел. Мысли Джисона всё ещё оставались для него загадкой, но одно он понимал точно: парень вёл себя странно. И он тоже вёл себя странно.       Они оба вели себя странно, и, наверное, со стороны это было бы забавно наблюдать.       — Смотри, — выдохнул Хёнджин, кладя руки на обнажённую кожу плечей Хана, — это плечо немного назад. И поверни корпус влево.       Джисон коротко кивнул, поворачиваясь немного в левую сторону, и художник нахмурился: ему нужна была определённая поза, которая была у него в голове, но натурщик, очевидно, не мог её представить. Это раздражало лишь малую каплю, потому что если Хан не поймёт, как ему надо встать, он наверняка просто скажет Хёнджину поставить его так, как тому нужно, а Хван хотел свести прикосновения к обнажённой коже к минимуму.       — Просто поставь меня сам, — обидчиво хмыкнул Джисон, замечая недовольство на лице художника. — Я не понимаю.       Хёнджин тихо фыркнул: чтож, к этому всё вело с самого начала; возможно, специально, судя по ожидающему взгляду Хана, но это не так важно. Хван повернул натурщика прямо, чтобы его плечи находились в исходном положении, а после опустил руки на талию — это было ещё сложнее, чем касаться плеч. Хёнджин чувствовал ладонями мягкую горячую кожу, под которой проступал рельеф мышц, и от этого кружилась голова, но он стойко держал на своём лице маску спокойствия. Он аккуратно повернул корпус тела в левую сторону, а после, оторвав одну руку от талии, едва коснулся кончиками пальцев кожи бедра, почувствовав, как Хан мелко вздрогнул, и сказал на удивление ровным голосом:       — И эту ногу выстави немного вперёд.       Джисон послушно сделал то, что ему сказали, и тихо вздохнул: только сейчас художник понял, насколько близко они стояли рядом друг с другом, потому что почувствовал, как щёку обдало горячим дыханием. Он поднял глаза на лицо парня рядом и столкнулся со взглядом тёмных глаз, в которых отражались огоньки свечей, стоявших по всей комнате — это завораживало.       Хёнджин буквально тонул в глазах Хана и задыхался от нехватки кислорода.       Между ними почти искрился воздух.       Хван вздрогнул от неожиданности, когда Джисон, подняв руку, коснулся кончиками пальцев пряди волос художника, которые выбились из низкого хвоста, и заправил её за ухо, после медленно проводя пальцами по шее Хёнджина. Художник почувствовал, как по его спине пробежался табун мурашек, и он мысленно напомнил себе, что надо дышать.       В воздухе витал запах ванили, исходящий от ярко горящих свеч, когда Джисон поцеловал Хёнджина.