Связанные врагом

      Не замечая обжигающего холода, что исходил от балюстрад, сложив на них руки, Михримах бродила по закаулкам своих мыслей. Её глаза, полные слёз, устремлены к серому небу, словно отражая внутреннюю печаль и тоску. В её взгляде заметна глубокая печаль, в которой отражается целый мир боли и страданий. Словно дождь, её слезы тихо капают на лицо, пытаясь унести с собой невыносимую боль. Но даже в самый тяжёлый момент она сохраняет свою красоту и хрупкость, словно цветок, расцветающий даже в самой ненастной погоде.       Её синее платье, усыпанное бесконечным количеством мерцающих камней, тихо шелестит при каждом дуновении ветра, от чего по стройному телу проходится морозец. Суета во дворцовом парке, где устанавливают шатры, расставляют подносы с угощениями и готовятся к разным развлечениям, только больше распаляет ярость внутри Михримах, что так желала найти виноватых. Только подсознание упорно напоминало о том, что она сама повинна во всем, что с ней произошло. — Я слишком рано сдалась, надеялась на других…       Передав записку Ибрагиму Паше, где объясняла свой поступок и молила Визиря о помощи, девушка сильно рисковала, ведь Рустем ясно объяснил ей, что пострадает в первую очередь брат Малкочоглу. Паша же так и не связался с ней, а за последние три дня, пока шла подготовка, не обмолвился с ней и словом, встречая Султаншу в коридорах Топкапы.       Оставалось лишь пару часов и больше ей было не на что надеяться. — Михримах, дочка… — раздался за спиной нежный голос матери, что в неуверенности мялась у входа на балкон. — Мама, если вы снова пришли меня переубеждать, то напрасно. Я выйду за Рустема. — Я не собираюсь уговаривать тебя, ты достаточно взрослая, чтобы принимать решения, однако я хочу знать причину, в связи с которой ты так грубо обошлась с любящим тебя мужчиной.       Кивнув в сторону, Хюррем завладела взглядом дочери, что тут же проследил за этим жестом.       Бали Бей стоял в компании Великого Визиря, что едва ли не на ухо рассказывал другу что-то, пока сам Малкочоглу больше напоминал живой труп. Распитие вина, бессонные ночи в злости и отчаянии отразились на его красивом лице, залегли на нем бледностью, впалыми скулами и темными кругами под глазами.       Сердце Михримах сжалось до боли, нарушая ритм ее дыхания. Сжав руками собственные ребра, девушка поспешила прислониться к стене, дабы не встретиться с возлюбленным взглядом. — Оно стоит того, Михримах? Зачем ты жертвуешь такой любовью? Ради чего? — не унималась Хасеки, заслонив дочь своим телом, вглядываясь в потухшие, серые, как и сегодняшние облака, глаза, чтобы хотя бы немного уловить ее мотив. — Я недавно потеряла часть своей души, своего брата! — выпуская град слез, рыкнула Михримах, отталкиваясь от стены. — И я не позволю ему ощутить то же чувство, что грызет меня по ночам, топит меня в мыслях, а может, если бы не я, Мехмед был бы жив? Ведь все, что произошло, происходит из-за моего нежелания выйти за того, кого выбрал отец! Я не дам произойти подобному снова. — Так вот о чем говорил Ибрагим с Матракчи…       Еще вчера Хюррем стала свидетелем разговора двух друзей, что быстро замолчали при виде нее, но речь шла о мужчине, которого необходимо было откуда-то вытащить. — Почему вы… — возмутилась рыжеволосая. — Вы оба ничего не сказали мне? Ты обратилась к Паше, но не сказала мне?! — Я не хотела, чтобы ты подставила себя, мама. Ты бы сразу бросилась разбираться с Рустемом, а это ни к чему. Я надеялась, что Ибрагим Паша сможет помочь, однако… — Михримах пожала плечами. — Видимо, не смог. — Не торопись с выводами, дочь, — заинтересованно взглянула Хюррем на то, как Паргалы все еще о чем-то рассказывал Бали Бею. — Еще не вечер.

***

      Ибрагим медленным шагом возвращался в свой кабинет, когда кто-то легко толкнул его в спину, а после тяжело вздохнул.       Дернувшись, Визирь удивленно взглянул на напавшего. — Хюррем? Что ты… — Почему ты мне не рассказал?! — шепотом, но достаточно агрессивно сказала Хюррем, упирая ладони в бока. — Ты в курсе, что Михримах моя дочь и я обязана была знать, чтобы защитить ее?!       Устало оглядевшись, поняв, что никого нет, Паша схватил женщину за запястье и потащил в свой кабинет, пока она особо и не сопротивлялась. — Теперь расскажи мне, как бы ты помогла Михримах? Придушила бы Рустема прямо на глазах у всего дворца? Надела бы форму стражника и полезла бы в одно из имений этого ничтожества, чтобы вызволить брата Бали Бея? Может сразу бы пошла к Сулейману, чтобы он уже точно добил тебя?! — раздраженно выплевывал слова грек. — Что бы вы сделали, Госпожа Воин?! — Перестань дерзить мне, Ибрагим! — фыркнула Хасеки. — Может порой я и действую необдуманно, но это не лишает меня права знать о том, что происходит с моей единственной дочерью! — Права не лишает, а вот жизни лишить может запросто! Михримах просила меня молчать, я это и сделал, что здесь такого?! — Ты правда не понимаешь?! Вот-вот будет заключен никах, моя дочь обрекает себя на жизнь с этим слизняком, ты так и не нашел выхода, дальше что?!       Устало протерев глаза ладонями, Ибрагим подошел ближе, ловко обвивая талию женщины руками, несмотря на ее попытки отстраниться. — Послушай, я нашел выход, но… — Что «но»? Какое «но» может быть?! — Тебе стоит поспешить, ты должна попрощаться с дочерью.

***

      Начав свой день с небольшой порции вина, Мустафа чувствовал себя довольно расслабленно, направляясь в дворцовый парк, где предстояло делать вид, что он безмерно рад за свою сестру, а так же наигранно склоняться перед отцом.       Когда старший наследник соизволил спуститься в сад, там уже успели собраться все члены семьи, а так же высокопоставленные лица их Империи вместе с женами, что уже поздравляли юную невесту на женской половине, отделенной от мужской белым полотном.       И все бы казалось не таким раздражающим, если бы Шехзаде не стал свидетелем того, как, озираясь, в сад пожаловала сначала Хюррем, а следом Ибрагим Паша, чьи лица казались через чур озадаченными. Проводя Хасеки отца взглядом, пока она не скрылась за перегородкой, Мустафа подошел к Ибрагиму. — Шехзаде. — едва скрывая нервозность, поклонился ему мужчина. — Паша, вы чем-то обеспокоены? Ваши глаза бегают из стороны в сторону, выискивая кого-то. — Вам показалось. Я лишь слежу за порядком, чтобы ни что не испортило свадьбу Михримах Султан.       Мустафа понимающе кивнул, будто бы ему было дело до свадьбы сестры. — Вы немногословны. — спустя две минуты молчания заметил Шехзаде. — Я чем-то обидел вас?       Ибрагим аж резко повернул голову, чтобы взглянуть в нахальные глаза своего бывшего воспитанника. Принюхавшись, он все понял. — Шехзаде, вы что, пьяны? — Скорее опьянен любовью к одной восхитительной Госпоже. — снизив голос до полушепота, старший сын Султана смотрел прямо, пока Паргалы видел его лишь в профиль. — Тебе же известно, какого это. — Знаешь, Мустафа, — откинул официоз Ибрагим, грубо сжав плечо юноши. — Мне известно, ты прав. Только я не одержим этим так, как ты, умею различать, где чувства, а где желание доказать самому себе, что недоступное можно заполучить шантажом.       Дерзкий шепот у его уха выводил наследника из себя, но было слишком много людей рядом с ними, чтобы можно было просто отпихнуть Великого Визиря от себя. — Если ты не успокоишься, то один из нас пострадает, а может и все мы трое войдем в историю, как предатели. Молчи, живи спокойно и жди, когда придет твое время занять трон, вот тогда мы и повоюем.       Похлопав нахмуренного наследника по спине, Ибрагим поспешил отойти ближе к лесу. Не прошло и минуты, когда из-за леса кто-то шикнул, заставляя грека попятиться, следя за тем, чтобы никто и ничего не заметил. — Паша, все сделано. — сидя за кустом, Матракчи старался не высовываться. — Брат Малкочоглу у нас, ему ничего не угрожает, только покалечили его знатно. — Это значит… — Он скоро будет здесь.

***

      Зелень в саду, чья яркость подпитывалась солнечным светом, раздражала чувствительные глаза Султанши, что проплакала ни один день. Пока гостьи прибывали на женскую половину, даря подарки и сыпля поздравления, Михримах лишь тихо вздыхала по тому, что больше для нее не сбудется.       Материнская ладонь легла на тонкое плечо, сжимая в поддерживающем жесте. Обернувшись, девушка постаралась выдавить улыбку, но Хюррем уже готовилась что-то сказать. — Дочка, еще не поздно уйти отсюда. Я справлюсь с последствиями за вас обоих, только не жертвуй собой. — Матушка, не надо, я все ре…       Договорить она не успела.       Черный конь, чья шерсть отливала золотом, соприкасаясь с солнечными лучами, встал на дыбы от резкого торможения, привлекая к себе внимание еще и громким ржанием. В глазах Малкочоглу не было даже страха перед резкими движениями животного, на чьей спине он сейчас находился.       Следом приближался небольшой отряд стражи, которого не пожалел для дела Ибрагим Паша.       Михримах резко поднялась со своего места, задевая пышным платьем серебряный поднос с угощениями, но тут же пошатнулась, не веря тому, что происходит прямо сейчас.       Белое полотно, что разделило сад, резко свалилось на землю, позволяя себя топтать Рустему Паше, а заодно и Султану. — Малкочоглу, что происходит?! — рявкнул Сулейман, желая пробраться ближе, но был остановлен двумя женскими ладонями, что уперлись в широкую грудь Повелителя. — Хюррем?! — Михримах, — вдруг заговорил Бей, медленно приближаясь к ней на коне. — Я знаю, почему ты на это согласилась, но уже все в прошлом. Прошу, если ты готова, поехали со мной, откажись от этой абсурдной затеи. — Да кем ты себя возомнил?! — Рустем стоял все на том же месте, не решаясь двигаться, пока Ибрагим молча касался его острием кинжала со спины, не позволяя увидеть этого Падишаху. — Михримах Султан обещана мне, она сделала свой выбор, убирайся, пока еще можешь!       Спину больно кольнуло, предупредительно намекая, чтобы он не лез, но багровое от ярости лицо бывшего конюха явно кричало о том, что он готов совершить ни одну глупость в этот день. — Михримах, прежде чем ты решишь, знай, я очень люблю тебя! Я готов сложить свою жизнь в твои руки, а дальше решать лишь тебе. — со слезящимися глазами Малкочоглу сейчас выглядел для юной Госпожи так искренне, что ее сердце то и дело подскакивало к горлу, не давая сказать и слова. — Прошу тебя, Михримах… — Моя дочь с тобой никуда не пойдет, Малкочоглу! — выплюнул Султан, отшвыривая от себя супругу, что полетела на землю, но тут же поднялась. — Я доверял тебе, приблизил, как ты смеешь так позорить меня?! — Простите, мой Повелитель, — брюнет поклонился, а затем вернул свой покрасневший взгляд к Султану. — Любовь делает человека слепым, даже бесчестным, но не по отношению к возлюбленной. Я не могу позволить свершиться такой ошибке. — Ты-волокита и пьяница, по какому праву смеешь даже думать о Госпоже?! — взревел Рустем. — Стража взять его! — Стража, стоять! — раздался тут же голос Ибрагима, от чего Сулейман удивлено вперил свой взгляд прямо на грека. — Повелитель, здесь женщины, обстановка накалена, не стоит рисковать. — Хватит, хватит… — вдруг выдохнула Хюррем себе под нос.       Ее ноги подкашивались, когда в голове проносились варианты того, как она будет расплачиваться за то, что сделает, но ради единственной дочери… — Достаточно мучать мою дочь! Дайте сделать ей выбор, прислушайтесь к тому, чего она сама хочет! — Вот оно-воспитание Хюррем Султан. — язвительность Махидевран коснулась слуха Хасеки. — Заткнись, Махидевран, пока я не добралась до тебя! — огрызнулась славянка, желая прибить старую соперницу взглядом. — Лучше займись воспитанием своего сына!       И пока старшие члены семьи безостановочно кидали друг другу угрозы и проклятья, Михримах ожила. Ее рука молниеносно сдернула синюю фату, а заодно и диадему, что уже неприятно давила на виски. Сколько нужно времени для принятия такого решения?       Всю свою жизнь она жила в своей золотой, красивой, но все же клетке, не мечтая о другой жизни, где не будет таких надоедливых правил, традиций и обязанностей. Мама всегда твердила, что она от рождения своего Госпожа, но что давал Михримах этот титул, помимо красивых платьев и богатых комнат? Смесь кротости, молчания и послушания, что давно встала комом в горле девушки. Обязанность выйти за того, кого выберет отец, и радуйся, если этот муж хотя бы сорока лет отроду. Молчаливые мечты, что с детства порхали в голове Султанши, когда она рассматривала родной город с балкона, но не имела права оказаться там.       И может хотя бы раз стоит плюнуть на все эти обязанности с того самого балкона, рискнуть всем и стать счастливой? — Гори оно все огнём…       Шепнув себе под нос для большей уверенности, Михримах собрала полы своего платья, взглянула грустными глазами на матушку, что выслушивала гневную тираду от Махидевран, и, увидев, как родительница едва кивнула ей, дочь Султана уже не сомневалась.       Она преодолела расстояние между шатром и Малкочоглу в считанные секунды, пока остальные свидетели данной картины соображали, что происходит. — Госпожа, что вы делаете?! — срывающимся голосом завопил Рустем, что уже собрался бежать до конюшни. — Малкочоглу, ты за это ответишь! — Догнать их! — заорал Сулейман, обернувшись к стражникам.       А за спинами счастливой пары уже стоял столб пыли, растворяя в дали их силуэты.

***

      Когда высокие двери султанских покоев с грохотом закрылись за спиной разгневанного Султана, что вернулся сюда вместе с Великим Визирем, никто не смог устоять спокойно. Синхронно вздрогнув, собравшиеся в комнате склонили головы, не желая попасть под удар.       Лишь рыжеволосая макушка была гордо поднята, хоть по лицу ее владелицы и текли градины слез. Хюррем дрожала не от страха за свою жизнь, а только из-за того, что могла больше никогда не увидеть свою единственную дочь, никогда не смогла бы вдохнуть запах цветов в русых волосах, не захлебнуться в океане материнской любви, что накрывала волнами, видя лазоревые глаза перед собой.       Ибрагим бросил сожалеющий взгляд на возлюбленную, но она лишь выше подняла голову, пряча вспотевшие ладони за своей спиной. — У меня нет слов, чтобы выразить то, насколько я зол сейчас на каждого из вас! — встав напротив, начал Сулейман. — Вопиющий случай! Дочь Султана сбежала из дворца с некогда самым преданным войном Империи! Где были вы все, когда затевалось это предательство?! — Повелитель, — первая заговорила Хатидже, чем вызывала у Хюррем тревогу, но лишь на мгновение. — Простите, но всем давно было известно, что Михримах с детства была влюблена в Бали Бея. — Тогда почему же она пришла ко мне, просила выдать ее замуж за Рустема?! — посмотрев на сестру, как на слабоумную, Сулейман злобно хмыкнул. — Раз все и всё знали, что же никто не сказал?       Махидевран сделала шаг вперед, игнорируя недовольный взгляд Ибрагима. — Повелитель, думаю, что Михримах просто хотела вывести Малкочоглу из себя, побудить к действиям, использовала Рустема в свои целях. — с сожалеющей полуулыбкой на устах вещала черкешенка. — Чем, конечно же, навредила вам. Бали Бей же не могу устроить такой побег в одиночку, ему точно кто-то помог.       Мустафа ухмыльнулся, встретившись глазами с Паргалы, что проигнорировал провокацию со стороны сына и матери. — А может мы спросим у Рустема, возможно, он чем-то шантажировал мою дочь? — не выдержала Хасеки. — Все знают, как он спал и видел, лишь бы войти в семью Султана. — Думаю, Госпожа права, мой Повелитель, — голос Ибрагима не выражал ни капли страха. — стоит выяснить этот вопрос. — Я не стал мешать Рустему, сейчас он на пути к тому, чтобы догнать и вернуть мою дочь во дворец. С ним несколько десятков янычар. Когда все вернутся, я спрошу с каждого!       И вот теперь уже Хюррем смогла различить, как в зрачках грека мелькнуло что-то вроде ужаса.

***

      Не имея сил и дальше метаться по своим покоям, вздрагивая от каждого шороха за дверьми, Хюррем неспешно, дабы не привлечь внимания, брела в хорошо знакомый ей кабинет.       Ибрагим не сразу заметил ее, продолжал вглядываться куда-то в сторону подъездной дороги возле конюшни, чуть вздрагивая, стоило широким кронам деревьев затрепетать на ветру и устроить театр теней.       Он слегка дернулся, когда на его плечи легли женские ладони, от чего Паша тут же обернулся, а затем облегченно выдохнул, увидев любимое лицо. — Хюррем, милая, тебе стоило бы отдохнуть, — повернувшись к ней всем телом, мужчина взял ее ладони в свои, нежно поглаживая каждый пальчик. — Если бы вдруг что-то стало известно… — Я не могу, — помотала Хасеки головой. — Не имею права даже прикрыть свои глаза, пока не буду знать, что Михримах жива и здорова. — Она с Малкочоглу, со своим возлюбленным, он жизнь за нее отдаст, не сомневайся.       Хюррем горько ухмыльнулась, отводя взгляд куда-то в сторону. По белесой коже лица скользнула слеза. — Я не уберегла сына, отдала волкам на съедение часть своей души, Ибрагим, снова потерять ребёнка я не могу. Михримах, моя светлая девочка, не заслужила всего того, что сейчас ей приходится переживать. Возможно, ей приходится прятаться в холодном лесу, она, наверняка, голодна, а может этот паршивец и вовсе ее…       Паша поспешил приложить указательный палец к распухшим от слез губам. — Рустем не посмеет этого сделать, а иначе я лично вырву его сердце и принесу к твоим ногам, даже если с головы Михримах Султан упадет хотя бы волосок.       Не найдя сил на борьбу с комом, что стоял сейчас посреди горла, Хасеки лишь горько всхлипнула, припадая лицом к теплой груди Ибрагима, вдыхая его запах, что придавал сил и успокаивал. Оставив кроткий поцелуй на рыжей макушке, Визирь прислушался. — Госпожа, Паша… — шептал прямо в замочную скважину Сюмбюль. — Повелитель просил привести к нему Хюррем Султан, он пока отошел, но точно скоро вернется. — Мне нужно идти, жизнь моя. — Приложив ладони к щетинистым скулам Ибрагима, Султанша вымученно улыбнулась ему, а после осторожно поцеловала. — Какими бы не были бы новости, сообщи мне сразу, хорошо? — Конечно, душа моя. — Кивнул он. — Мне еще нужно поговорить с Нико, он просил меня, уже проще дать возможность высказаться. — Ты принял верное решение, вам обоим нужен этот разговор.       Поцеловал возлюбленного еще раз, Хюррем отправилась в покои Повелителя.

***

      Единственным человеком во дворце, которому, если совсем уж честно, не было никакого дела до Михримах, Бали Бея и Рустема, был Мустафа. Конечно, когда-то в детстве, он очень любил сестру, пока та не подросла и не начала во всем поддерживать Мехмеда, не считая старшего наследника авторитетом в своих глазах. Шехзаде вообще не любил делиться признанием, любовью и уважением с кем-либо.       Возможно, именно поэтому, Мустафа сначала ревновал мать, когда она забеременела, но тогда случился выкидыш, после он ревновал отца к Ибрагиму, ведь с какой стати какой-то раб первым получает чертову ложку за обедом, а главный наследник османского рода вторым. Потом его внимание было обращено к Хюррем и тут даже сам Мустафа заподозрил, что он нездоров.       Ведь ненормально, будучи совсем юным, ревновать к отцу его же собственную наложницу, а в последующем и жену, но рассудок утекал сквозь пальцы, словно вода, превращая все эти чувства в паранойю. Ведь Хюррем всегда была поблизости, и даже в покоях матери всегда звучало это имя, в коридорах служанки обсуждали лишь успешную и своенравную Госпожу, даже народ и янычары не упускали возможности вспомнить о ней.       И теперь, когда весь дворец стоит на ушах уже из-за других проблем и имен, Мустафа, держа в одной руке кувшин с вином, другой удерживал злополучный дневник, на котором порой появлялись красные пятна, стоило Шехзаде болезненно рассмеяться, прочитав очередную строчку, от чего напиток тут же летел с его рта на страницы. — Моя сестра так восхищалась этой любовью, — переворачивая страницу, наследник хмыкнул. — Идиотка, видимо, потому решилась на побег, ведь мать не смогла.       Размышления вслух прервал очередной глоток. — Ибрагим Паша тот еще трус, в жизни не поступил бы так, как это сделал Малкочоглу, точно говорю!       И зацепился за эту мысль. — А, если Паша насмотрится на Бали Бея, которого все-таки надо было казнить еще давненько, да и сбежит с Хюррем…       Сердцебиение участилось, на лбу же проступали капли холодного пота. — Надо что-то делать, я не могу допустить, чтобы этот нечестивый раб забрал ее…       Заметно пошатываясь, Мустафа через силу смог подняться с прохладного пола, но все же залив вином один из ковров. — Я должен увидеть ее!

***

      Хюррем неторопливо перебирала камни, что позаимствовала на рабочем столе Сулеймана, оперевшись о косяк двери, что вела на балкон.       Выходить туда не хотелось, дабы не видеть того, что могло случиться у въезда во дворец, но и воздуха критически не хватало в легких. Султан явно не спешил, хотя и позвал ее сам. Она хорошо знала, что ее ждёт очередное обвинения в невоспитанности единственной дочери, а все аргументы о том, как сильна любовь в сердцах Михримах и Бали Бея, не приносили никакого толку.       Хасеки вздрогнула, когда тяжелые капли дождя внезапно ворвались на балкон, обдавая ее промозглым воздухом. Сердце заныло, подкидывая картины того, как ее дочь сейчас мокнет под этим холодным ливнем, возможно, она даже заболеет, но не будет рядом матери, что напоит перед сном теплым молоком с медом, а после уснет возле горящего от температуры тела.       Она почти впала в истерику, когда за ее спиной слишком громко захлопнулась дверь в покои.       Приготовившись к нотациям, Султанша выдохнула, а затем обернулась, тут же в немом вопросе выгибая бровь. — Мустафа?       Шехзаде не удосужился даже сменить ночное одеяние, стоял в шелковых штанах и рубахе перед ней, волосы его взъерошенные, а сам он заметно пошатывается, но все же пытается подойти ближе. — Что ты делаешь здесь в таком виде? Если Повелитель застанет тебя здесь сейчас, тебе не поздоровится, уходи давай! — возмутилась славянка, не имея никакого желания слушать бред старшего наследника. — Вы переживаете обо мне, Госпожа? Я поражен… — Мустафа чувствовал, как разливается тепло по его телу, ведь он оказался наедине с той, о которой так много лет мечтал. — Но не стоит, ведь за эти мгновения не жаль и голову на плаху положить.       Хюррем сделала шаг назад, но спина больно ударилась о камин, стоило Шехзаде, чье лицо искривилось в каком-то нездоровом оскале, начать делать широкие шаги прямо к ней.       Спрятав руки за спину, Хасеки все же не растерялась, бесшумно ухватив рукой кочергу, что стояла вблизи камина. — Хюррем Султааан… — обдавая ее лицо несвежим дыханием, позволяя учуять собеседнице запах вина, Мустафа приблизился совсем вплотную.       Он же вдыхал запретный, но манящий аромат, что еще больше опьянял, заставлял забывать о последствиях, которые могли его настигнуть в любую секунду, но не остановиться, когда впервые за столько лет он может позволить себе даже коснуться ее, разглядеть вблизи россыпь родинок на плечах и шее, как и едва заметные шрамы на ее щеках, что Хюррем получила, когда горели ее покои в далеком прошлом. — Мустафа, отойди, не смей так близко приближаться к жене Султана! Иначе я закричу, тебя тут же схватят и… — Не закричишь…       Славянка вдруг ощутила подступившую тошноту, ведь, стоило старшему наследнику произнести эти слова ей на ухо, его язык тут же прошелся по мочке. Стало зябко, мерзко и, если совсем уже честно, страшно… — Ты не станешь кричать, нееет, иначе все узнают, как сильно влюблен в тебя старый друг моего величественного отца.       Это была ее черта, за которую нельзя было заходить. Дети и Ибрагим — все, чем дорожила Хасеки, потому услышав, о чем говорит этот нахальный мальчишка, Хюррем сильнее сжала кочергу в ладони и уже стала заносить ее для удара…       Но кисть ее руки была перехвачена, она зажмурилась, чувствуя, как нестерпимая боль расползается до самых локтей. Мустафа причинял ей боль до того момента, пока инструмент не выпал из руки трясущейся Госпожи, а сам Шехзаде не перехватил ее за шею со стороны спины. — Шехзаде, пока еще не поздно, прошу, дай мне спокойно уйти, я никому не расскажу о том, что произошло здесь…              Ответом ей стал безумный смех, что раздавался до тех пор, пока Хюррем не оказалась на полу, все еще продолжая попытки вырваться, но Мустафа лишь больше распалялся от ее сопротивления. — Ты готова сделать все для защиты Паши, не так ли?       Когда он не получил ответа, рука с шеи переместилась, крепко схватила за рыжие локоны, приподнимая голову. Султанша зашипела, но ответа не дала.       И уже через минуту молчания поплатилась за это.       Отвернув голову Хюррем в сторону, Мустафа со всей силы ударил ее щекой об пол, который, на удачу женщины, был застелен ковром, хотя кожу все равно тут же засаднило. — Какой же ты все-таки ублюдок, как и твоя мать… — брызгая кровью, выплевывала слова славянка, стараясь приподняться на локтях. — Ублюдки-твои дети, которых ты родила явно не от моего отца, а от жалкого раба. Ваша история началась давно, я знаю, он предал тебя с какой-то шлюхой, как мне известно, так как же такая гордая и великая Госпожа вновь позволила ему приблизиться к себе?!       Хюррем сдавленно рассмеялась, игнорируя острую боль в разбитой губе. — Все ли ты знаешь, Мустафа? — вновь пыталась она подняться, но молодой человек был явно сильнее, то и дело склонял ее лицом к полу. — Ты знаешь, кем была та самая легкодоступная женщина?       Его молчание позволило ей продолжить. — У Шехзаде Сулеймана была очаровательная рабыня, которую ему прислали из Черкессии. Темные волосы, фарфоровая кожа, тончайшая талия… — Хасеки зажмурилась, чувствуя, как его руки сжимаются, оттягивая ее волосы еще сильнее, но не остановилась. — Ее тогда звали Гюльбахар… — Заткнись! — Устранив бедняжку Гюльфем, девушка стала самым близким человеком для будущего Султана, а потому могла привести во дворец кого-угодно, пользуясь доверием. Вот и ее доверием воспользовались. Как ты выразился, жалкий раб смог затащить в постель эту девушку, прикинулся, что по уши влюблен в нее и ради ее блага сделает все, что угодно, а она и рада была, любила мужское внимание…       Мустафу трясло, ведь он точно понимал, о ком говорит Хюррем, злость окутывала разум, ведь раньше он не мог и представить, что доставит Султанше физическую боль, но его ненормальные чувства, ее провокации и пара литров вина сделали свое дело. — Печально, когда и твою любимую, и твою мать трахал один и тот же человек?       Хюррем считала, что, если умирать, так с песней, потому уже не боялась, злорадствовала, слыша, как тяжело дышится старшему наследнику, как скрипит мозг в его голове, пытаясь усвоить информацию.       И пусть ее пальцы уже были в крови, ведь она впивалась ногтями в ковер, лишь бы не так сильно чувствовать боль в затылке от стянутых волос, Хюррем улыбалась, знала, что Мустафа не жилец, а значит перестанет быть преградой ее детям, не сможет причинить вреда Ибрагиму…       При мысли о последнем глаза предательски защипало, но нельзя было плакать, не перед Мустафой. — Отлично, — вдруг снова раздался смех наследника Султана, что отскакивал эхом по мрачным стенам. — Думаю, для Паргалы будет прекрасной местью за мою мать то, что я сделаю с тобой!       Он заставил женщину перевернуться, теперь она лежала на спине, видела горящие злобой глаза Мустафы, не понимала, какого черта Сулейман еще не пришел в свои покои, не увидел, на что способен его сын… — Я мечтал о тебе столько, сколько помню себя. — дернув ее за кисти, Мустафа поставил на них свои колени, усаживаясь Хюррем прямо на живот, от чего воздуха стало в ее легких критически мало. — Всегда думал, что смогу, как только вырасту, скинуть своего папашу с трона, с которым в комплекте идешь и ты, женщина, на которую каждый смотрит с вожделением. — Слезь с меня, выродок! — умудрившись вытянуть одну руку, Султанша сразу же потянулась к его глазам ногтями, но лишь оцарапала кожу щеки, прежде чем Шехзаде вновь перехватил ее кисть. — Урод… — Говори, что угодно, но сейчас я возьму то, что мне причитается…       Медленно, растягивая процесс, Мустафа отрывал по одной пуговице на ее кафтане. — Тебя убьют, ты понимаешь, где находишься? В любой момент вернется Повелитель и твоя голова тут же будет отрублена, даже не станут тянуть, прольют вашу шайтанову кровь! — Поверь, дорогая, — Мустафа нагнулся к ее лицу, очертил свои носом линию ее разбитой скулы, оставил поцелуй. — Сейчас отцу не до этого.       И, словно осознав все, Хюррем неистово закричала, стала брыкаться, но старший наследник лишь заливисто смеялся, с легкостью удерживая ее, закрывая ей рот своей ладонью. — Ты можешь закричать еще раз, но стены толсты, Ибрагима нет, стражу я отпустил, поблизости нет никого… — теплая ладонь прошлась прямо по внутренней части бедра, пусть и сквозь платье, но рыжеволосая едва сдержала рвотный позыв. — Да, и дверь закрыта изнутри, ведь я заходил последним… Сегодня ты полюбишь меня, Госпожа…       Надежды не было.

***

      Сулейман, огорченный поступком дочери и близкого человека, медленно прогуливался по своим владениям, когда его нашли евнухи гарема, чтобы сообщить: — Повелитель, в главном зале повесилась одна из девушек.       Слишком много трудностей для одного дня, но, вздохнув, Султан все так же неторопливо побрел в сторону гарема, дабы начать расследование.