Связанные врагом

      Казалось, что этот ужасный день уже прошел, но нет, Сулейману снова приходится быстрым шагом двигаться в сторону общей спальни девушек, пока со стороны затылка аги не перестают что-то бубнить о том, что они осознают свою вину, готовы понести наказание, но Повелителю не до этого, его мысли не покидает единственная дочь, которая сейчас неизвестно где.       Чувство вины теперь ощущалось так отчетливо, ведь стоило прикрыть глаза, просто моргнуть, перед ними являлся образ Мехмеда, что смотрел на отца с осуждением за то, что он сделал с его младшей сестрой, до чего довел.       Уже у входа к девушкам, Султан про себя невзначай отметил, что жительницы гарема совсем притихли, не то что обычно, когда случается что-то из ряда вон. Возможно, аги что-то спутали, поторопились?       Однако, эти предположения были стерты в пух и прах, когда все же перед его глазами предстали безмолвно рыдающие девушки, то и дело прикрывающие рты ладонью. У лестницы, ведущей на этаж фавориток, нервно переступал с ноги на ногу Сюмбюль, глаза его были неестественно расширены, а пальцы не переставали теребить пуговицы на кафтане. — Повели-и-тель… — склонился главный евнух. — Сюмбюль Ага, объясни, что случилось снова в гареме?! — рявкнул Падишах, закипая все больше. — Неужели мало проблем за один день? — Государь, моя вина, не уследил, но никак нельзя было предположить, что такое произойдет… — немного кивнув в сторону второго этажа, промямлил Сюмбюль.       Тяжело выдохнув свою ярость, Сулейман расправил полы кафтана, а после поспешил на второй этаж, где занята была всего одна из комнат. — О, Аллах…       Видавший разное в жизни, даже Султан ужаснулся, когда перед его глазами появилась картина, которую он нескоро забудет.       Фирузе медленно покачивалась, напоминая тонкую веточку дерева, ее голова неестественно свисала вниз, что явно свидетельствовало о том, что шея сломана, посиневшее лицо скрывали растрепанные волосы, от чего не сразу можно было увидеть распухший, вываливающийся изо рта язык.       И каковы бы не были чувства к этой девушке, Падишах не нашел в себе сил подойти слишком близко, едва сдерживал тошноту. — Стража!       Пару секунд и аги уже оказались возле него, все еще не поднимая голов. Лишь Сюмбюль нашел в себе силы выдавить слова: — Примите мои соболезнования, Повелитель… — Сулейман лишь вздохнул, блуждая взглядом по окнам. — Одна из повитух просила сказать вам, что Фирузе Хатун была, была… — Говори уже! — Беременна, она была беременна.       Словно задохнувшись, Султан широко открыл рот, дабы получить больше воздуха, пока оборачивался на главного агу. Неужели она решила ему так отомстить? — Немедленно найди мне Хюррем!

***

      Соглашаясь на разговор с братом, Паша не мог и подумать, что Хатидже тоже будет присутствовать. Они втроем скрывались в тени деревьев Дворцового сада, не зная, что сказать друг другу. Ибрагим нашелся первым: — Сейчас самое время вам убраться, пока Повелитель занят Михримах Султан. — Ну нет, — заламывала пальцы Хатидже, нервно озираясь. — Я хочу знать, что она в безопасности, что бы ни было между мной и Хюррем до сего дня, Михримах моя племянница, я не могу… — Хатидже, не усложняй, прошу, я уже поговорил с детьми, причин вам оставаться нет, а о вашей племяннице я обязательно вам сообщу.       Султанша вздохнула, не имея аргументов, а Нико неловко коснулся ее локтя в поддерживающем жесте, от чего Ибрагиму очень уж хотелось закатить глаза, но он удержался. — Что ты сказал детям, брат? — Ты был болен многого лет, поэтому я взял на себя заботу о них, ну и, конечно, что я все равно люблю их, как бы там ни было. Думаю, они не до конца поняли меня, но я свое дело сделал, теперь вам отвечать перед ними за все ваши грехи. — Тогда, думаю, нам и правда стоит поспешить, — сглотнув, Хатидже Султан с грустью окинула взглядом родной дворец, а после поежилась. — Надеюсь, вскоре мы увидимся, Ибрагим?       И она раскрыла руки, приглашая его в свои объятия. Паша решил, что будет правильным разойтись с ней на доброй ноте, потому поспешил прижать супругу к себе. Ее шепот раздался в районе его груди: — Развожусь, развожусь, развожусь…       И, сморгнув слезы, Хатидже спешно удалилась прочь. — Не знаю, не сможешь ли ты простить меня, брат, может через время, но я не смог противиться своему сердцу когда-то, потому за это не стану извиняться, но то, что я молчал столько лет, полностью моя вина… — Нико положил широкую ладонь на плечо Визиря. — Прости меня, Тео.       Горько усмехнувшись, Ибрагим покачал головой, а потом ответил на этот жест таким же, лишь сжал плечо брата сильнее нужного. — Я прощу тебя, если дети и Госпожа будут любимы, не будут нуждаться в чем-либо и не узнают больше никаких бед. Не жди от меня сейчас приторных речей, честно, Нико, не до этого сейчас.       Почему-то в груди жгло, хотелось скорее закончить этот бессмысленный разговор, да поскорее найти Хюррем, она ведь всегда могла погасить эту тревогу, что разливалась сейчас по его груди. — Как доберетесь, сообщите. Матракчи ждёт вас у себя, он знает, что требуется. Будьте счастливы, — последние слова Ибрагим произнёс на выдохе, взглянул последний раз в глаза своего брата, позволив себе небольшую улыбку что для Нико стала небольшой надеждой на прощение.

***

      Хюррем лежала на прохладном полу, все еще прижатая тяжелым телом Шехзаде, теряя последние силы, что прежде она тратила на борьбу. Она слышала его мерзкое, сбивчивое дыхание, чувствовала его возбуждение своим бедром, пока нити на ее платье продолжали нещадно рваться. — Ты еще красивее, когда так беззащитна…       Перед глазами мелькали воспоминания, в которых она была так счастлива со своими детьми, что весело бегали по заснеженному саду, играя в снежки…       «Мама, убегай от Мехмеда, — смеялась маленькая Михримах, ловко увернувшись от снежка, который запустил в нее Селим. — Не сдавайся, матушка!» — Не сдавайся… — шепот раздался еле слышно, пока горячие слезы стекали по вискам. — Я не могу сдаться…       И вот, когда уже платье не спасало от дуновений ветра с приоткрытого балкона, Хюррем со стоном выдрала руки из хватки Шехзаде, размахнулась, а затем прямо ногтями впилась в глаз своего насильника. — Сука!       Вскрикнув от боли, Мустафа ожидаемо схватился за лицо, утирая капли крови, что стали появляться прямо из-под века, Хасеки столкнула его с себя, пошатываясь, стала подниматься.       Заплаканные глаза судорожно рыскали по комнате в поиске оружия, но ничего… — Лучше остановись, дорогая, я все равно возьму свое, но тебе это обойдется дороже! — прикрыв поврежденный глаз, Мустафа надвигался на рыжеволосую, тяжело дыша, но все же улыбаясь. — Тебе не уйти! — Не трогай! Убирайся!       Хюррем уже спиной была у двери, но чертов замок никак не поддавался, а Шехзаде через пару мгновений оказался вновь напротив, окутывая ее полуобнаженное тело своими руками, загоняя обратно в ловушку. — Твоя смерть не будет быстрой, я клянусь тебе! — вновь закидывая руки, чтобы нанести удар в глаза, Хюррем охнула, ведь ее грубо ударило спиной об дверь, от чего замок на той отвалился вместе с куском дерева, но из-за визга Хасеки, наследник этого не услышал.       Мустафа держал ее за шею, перекрывал кислород, заставляя следовать за ним.       Во рту уже во всю отдавало металлом, но теперь женщина чувствовала и количество, которое скапливалось внутри. — Об этой любви ко мне ты говорил, да? — зашипела она, прежде чем плюнуть ему в лицо. — Вот чего она стоит!       Жгучая пощечина заставила рухнуть на пол, перед глазами вспыхнули искры, Хюррем буквально сгорала в этих болезненных ощущениях. — Ты понятия не имеешь, как я страдал, — Мустафа, удерживая ее кисти в одной своей руке, разместился между стройных ног, а затем откинул лохмотья платья по сторонам, открывая себе вид на ее голое тело. — Мечтал об этом моменте, страдал, планировал нашу жизнь…       Хюррем не сдержалась и крик, что был полон отчаяния, заполнил ненадолго покои, но был прерван новой пощечиной. — Скажи мне, позволяла ли ты Паше делать это с тобой… — свободная ладонь легла на обнаженную грудь, слишком сильно сжимая ее, пока мужские губы настырно касались женской шеи. — Как же ты пахнешь… — Ненавижу! — продолжала изо всех оставшихся сил брыкаться Султанша, чувствуя, что силы вот-вот покинут ее.       Может, оно и к лучшему? Возможно, тогда он бы остановился, не стал бы измываться над бессознательным телом…       Ее почти стошнило, когда он потянулся к своим штанам… — Что за черт?! Хюррем!!!       Облегчение наступает внезапно, когда она больше не прижата насильно к полу, а обнаженное тело вдруг больше не чувствует холода, стоит осознать, когда что-то теплое ложится поверх, а родной запах расслабляет, Хюррем позволяет себе закрыть глаза… — Я убью тебя, щенок, убью, не пожалею! — Ибрагим заламывает руки Мустафы за его спиной, когда парадная дверь хлопает. — Что здесь… Хюррем? — охает Сулеймана, бросаясь к жене, что уже заботливо укрыта кафтаном Великого Визиря. — Хюррем, ты слышишь меня?!       Осоловевший взгляд Султана находит истерично смеющегося сына, что даже не пытается выбраться из рук Паши. — Ибрагим, что здесь произошло?! Мне кто-то объяснит?! — Повелитель, я только вошел, застал, как Хюррем Султан в таком состоянии, а Шехзаде Мустафа, он, — Паргалы сглотнул, качая головой, отказываясь принимать увиденное. — Пытался надругаться над Госпожой.       Неведомая ярость затопила собой, лицо Падишаха багровело все сильнее, он тратил все силы на то, чтобы собственными руками не придушить того, на кого возлагал все свои надежды. — Как ты мог тронуть жену Султана, мать своих братьев и сестры, да и просто женщину?! Разве такое может позволить себе наследник престола?! — оттолкнув Ибрагима, Сулейман грубо перехватил в свои руки сына, чье лицо и шея были расцарапаны, а один глаз полностью заплыл, но, казалось, Шехзаде это мало волновало, ведь он улыбался. — Уверен, что это был я, отец? — хмыкнул юноша. — Я пытался ее спасти, это все Ибрагим!       Издевательский тон четко давал понять Султану, что это вранье, но он все же бросил взгляд на Пашу, что уже сидел возле Хюррем, аккуратно касался ее шеи, пытаясь нащупать пульс. — Я знаю, что ждёт меня с рассветом, отец, но ты все же прислушайся… — шепнул Мустафа. — Приглядывай за этими двумя, видишь же, как он смотрит на твою супругу. — Стража! Заберите Шехзаде и отведите в темницу! И лекаря позовите срочно! — таща за собой сына, Сулейман покинул покои.       Ибрагим не мог и подумать, что та тревога, что мучила его последние полчаса, имела весомую причину. Ему хотелось убить и Мустафу, и Падишаха, и даже себя, ведь не уберег… — Прости, жизнь моя, прости, что я не был рядом, не спас, я… — обжигая щеки, его слезы скатывались и разбивались прямо о бледное лицо Султанши, смешиваясь с кровью и ссадинами. — Думал, что Мустафа не опасен, что он не причинит вреда, но я ошибся, не разобрался с этим раньше…       Он подоткнул кафтан под ее спину, а после принёс и одеяло с постели Султана. — Скоро придут лекари, они перенесут тебя в лазарет, там будет совсем тепло, ты главное не… — Визирь подавился своими же не высказанными словами. — Не замерзай только, прошу…       Теплые пальцы прошлись по ее холодным, он не мог позволить себе большего, а так желал собственноручно смыть всю эту кровь, оставить поцелуй на каждой ране, на каждом синяке, помочь пережить тот кошмар, что теперь станет для нее одним из самых частых кошмаров. — Больше никто не тронет тебя, хорошо? Я жизни своей не пожалею, чтобы спасти тебя даже от едва заметной боли, — оглянувшись, Паша приподнял ее руку к своим дрожащим губам, оставил на ней поцелуй. — Моя Госпожа, я так люблю тебя… — Ибрагим? — раздался ее хрип, от чего он даже подпрыгнул. — Ибрагим, ты здесь?       Тем временем Сулейман неслышно подошел к двери, зачем-то решив послушать. — Я здесь, Госпожа, здесь. Все в порядке. -Не уходи никуда, не оставляй, он может вернуться… — едва слышно произнесла Хюррем, а после снова потеряла сознание.

Неделю спустя

      Изнеженный образ жизни в роли Шехзаде уже начал испаряться в воспоминаниях, ведь запах плесени и гнили, коим были пропитаны камни вокруг него, крысы, что так и норовили укусить пленника, заразить какой-нибудь мучительной болезнью за то, что он сделал, а так же скудная пища, вызывающая рвотные позывы, помогли спеси слететь с его гордо поднятой головы.       Откинув голову к прохладной, липкой от сырости стене, Мустафа взглянул на цепь, что начиналась от его подспорья и заканчивалась тяжелым захватом на его ноге, а после ухмыльнулся, услышав шаги, что приближались к отдаленной камере.       Жалел ли он?       Дверь скрипнула, резанув по ушам, отворилась, давая ему увидеть тень, что давно приходила в его кошмары, предрекая этот день. — Ты обязан встать и поклониться Падишаху, это учат еще лет в пять, — устало, но твердо процедил Сулейман, осматривая похудевшее тело сына. — Неужто сам Султан почтил меня своим присутствием спустя семь дней? — притворно прижав ладонь к сердцу, Мустафа охнул. — А где же твоя шавка Ибрагим Паша? — Оставьте нас, — не оборачиваясь, дал указания страже Сулейман, заставляя их нервно, но все же попятиться к выходу, а после прикрыть дверь.       Найдя ближайший выступ, Повелитель присел на него, сохраняя дистанцию между собой и своим сыном. По вискам стекали капли пота, но то ли от внутренней дрожи, то ли от слишком плотного одеяния. — Объясни мне, Мустафа, зачем ты так поступил? Что заставило тебя напасть на Хюррем Султан? Как посмел ты посягать на ее честь?       Издевательский смех раздался по всему периметру темниц, что были спрятаны под огромным замком. — Вся проблема в тебе, знаешь, отец, — с нажимом произнес он последнее слово. — Во что ты превратил наши жизни? Ты же под носом у себя ничего не видишь, у тебя два пути: поход и гарем.       Падишах сжал скулы, но не перебил. — Я лет с пяти наблюдал вечно ноющую мать, которая говорила мне о Хюррем. Валиде всегда говорила о Хюррем. Ибрагим Паша и Хатидже Султан твердили о ней каждый раз, когда речь заходила о моем будущем, конечно, больше беспокоилась тетушка, ведь, как оказалось, Паша имеет определенную слабость к Хасеки моего дражайшего папочки… — Мустафа, даже не пытайся переключить мое внимание на Ибрагима, не неси чуши, а отвечай за свои поступки! — Ладно. Вот представь: вокруг лишь серый замок, вечно плачущие женщины, молчаливый отец, что своим взглядом готов тебя выпороть, хотя своих младших детей он полюбит, конечно, сильнее, не будет таким строгим. И вот появляется та, кто озаряет все своим светом, смехом и лучистыми глазами, где ж тут не свихнуться? Ну ты и сам знаешь, как это бывает.       Мустафа поднялся, разминая затекшую спину и руки, а после зашагал в противоположную сторону камеры. — Ребенком я завидовал, что у моих сестры и братьев такая счастливая и веселая мать, а моя уже начала тогда твердить, что я стану Падишахом, придушу остальных наследников, сколько мне тогда было, черт, лет десять? — вырвался грудной смех. — Хюррем Султан так заботилась обо мне, когда было восстание янычар, помнишь? Тогда мое сердце, наверное, прыгнуло в ее руки, найдя там дом. Такая детская и чистая любовь, которую разбавляла всеобщая ненависть, слухи, скандалы, интриги… И я стал ждать, когда я вырасту и, в обмен на жизнь братьев, Хюррем станет моей, но не случилось, ведь ее сердце занято. — Она жена Султана, раньше ты не мог понять, что сердце ее занято?! Надо было, словно зверь, набрасываться на нее?! — не выдержал Падишах, подрываясь со своего сиденья. — Я хочу найти оправдание этому, сын, но не могу!       Обнажив пожелтевшие за неделю зубы, Мустафа с жалостью взглянул на отца, медленно приближаясь к нему. — Кто тебе сказал, что в ее сердце ты? Может это Ибрагим? Может это Рустем Паша? Возможно, это Искендер, с которым она интриги против матери моей проворачивала… — издевался Шехзаде. — Желаю тебе сдохнуть прежде, чем ты узнаешь правду…       Шепот прервала звонкая пощечина, которой наградил своего сына Сулейман, глядя на него ошарашенным взглядом. — Ты виноват во всем, что произошло с нами всеми! — заорал старший наследник, хватаясь за саднящую щеку, пока Повелитель устремился к двери, ловя правду своей теперь уже сгорбившейся спиной. — И ты сдохнешь, как собака, в овраге, Султан Сулейман! — Мустафа, Мустафа, сынок! — раздался голос Махидевран, что пронеслась ураганом мимо Султана и прижалась ладонями к решеткам на двери. — Не бойся, сынок, я скоро вытащу тебя отсюда, докажу, что Хюррем подставила тебя…       Слезы матери лишь вызывали агрессию после откровения, что он позволил себе в присутствии родителя. — Утри слезы, мама, ад закончился, дальше меня ждёт только лучшая из жизней, — улыбнувшись, Мустафа своей рукой закрыл задвижку, чтобы не видеть Махидевран, которая еще несколько мгновений разрывала голосовые связки отчаянием, пока стража не оттащила ее в лазарет.       Мустафа же, встретив пришедших к нему после этого палачей, лишь умиротворенно улыбнулся, повернулся к ним спиной, ожидая шелковую нить.       Не заметил, что под одной из масок в ответ ему ухмылялся Ибрагим Паша.