Связанные врагом

      Не ощущая твердости земли под ногами, Михримах медленно шла на свет, что ярким пятном виднелся в конце коридора, чьи стены были сотканы из тысячи грозовых туч.       Вздрагивая, она на мгновение останавливалась, чтобы разглядеть молнию, что била прямо в грудную клетку, но проходила насквозь, не принося боли, а после разочарованно скрывалась в своем сером облаке.       Чем ближе она подходила к выходу из туннеля, тем отчетливее становился зеленый сад, в котором не было ничего, кроме красных роз.       И человека, что стоял к ней спиной. Золотое одеяние на нём создавало отблески солнца, казалось, он светится.       Нахмурившись, Михримах устремилась к мужскому силуэту, не замечая, как выскальзывает из плена туч и теперь ее босые ступни передвигаются по усыпанной росой траве.       Ее платье словно соткано из золота, от этого девушка улыбается, хоть глаза еще совсем не привыкли к яркому свету. — Простите, я… — произносит девушка, но слова оседают в ее горле, когда юноша оборачивается на нее. — Михримах, сестра, какая же ты красивая.       Старший брат, ее Мехмед, часть сердца и души, чья смерть стала открытой раной в ее жизни, стоял перед ней, а на его щеках все тот же розовый румянец, он дышит, улыбается ей, пока по лицу Султанши начинают катиться слезы. — Мехмед, братик… — и она бросается в такие родные объятия. — Как же это возможно? — Ты думаешь, что после смерти все заканчивается? — успокаивающе он гладит сестру по спине. — Конечно, нет. Здесь тишина, спокойствие, я могу присматривать за своими близкими… — А, Мустафа и Бали Бей? Они тоже здесь, с тобой? — задыхается в слезах Султанша, но не позволяет себе убрать свои ладони из рук брата. — Расскажи мне все, братик… — Сестра у нас не так много времени, послушай, — приподняв ее лицо, Мехмед прижался своим лбом к ее. — Что бы ты не планировала сделать, ничего не бойся, делай, а я буду всегда за твоей спиной, я помогу, но не позволяй своему горю утянуть тебя в вечную скорбь, ты должна жить дальше, Михримах…       Истерический смешок вырвался слишком неожиданно с ее уст. — Как мне жить дальше, Мехмед? Сначала отец забрал твою жизнь, потом умер Мустафа, хоть и сам сделал ужасные вещи, но это ведь вина отца! — топала она ножкой, не обращая внимания на тупую боль. — И Малкочоглу тоже он забрал, пусть и руками Рустема, но забрал! Не отпустил меня, не прислушался! — Михримах, наш отец далек от примера того, каким стоит быть, но он наш Повелитель, поэтому отпусти обиду хотя бы на него, это облегчит твою жизнь.       Внезапно небо покрылось серыми тучами, что тут же принялись покрывать все вокруг влагой. — Такое происходит каждый раз, когда матушка плачет обо мне, но теперь стало совсем темно вокруг, — нахмурился Шехзаде. — Тебе пора Михримах, матушка ждёт тебя. — Нет! Я останусь здесь, с тобой, Бали Бей тоже придет сюда, я не выдержу этой жизни без вас, прошу! — кричала Султанша, пока физическая оболочка брата таяла прямо в ее руках, вынуждая свалиться на колени. — Мехмед, Мехмед, пожалуйста! — Все будет хорошо, сестра. — улыбнулся он. — Сбереги Джихангира. — Мехмед!

***

      Уже неделю Хюррем Султан проводила дни и ночи возле постели дочери, что лишь пару раз в сутки могла приоткрыть глаза, позволить себя накормить легким супом, недолго посмотреть в окно, а после снова засыпала, не произнося ни слова.       Мать заботливо причесывала волосы дочери, умывала ее сама, слуг не пропускала, лишь лекарей, да Сюмбюля, когда ей самой требовалось привести себя хоть в какое-то подобие порядка.       Стены лазарета давили на Хасеки, упорно напоминая о том, как она уже теряла здесь ребенка, боль была слишком свежа, а лекари добивали ее, говоря о том, что тоска может убить и ее единственную дочь.       Слезы душили славянку, воздух категорически отказывался поступать в легкие, а сердце сжималось с каждым редким, размеренным вздохом Михримах. — Госпожа, может стоит попросить на кухне, чтобы вам приготовили отвар успокаивающий? — заботливо поинтересовался вошедший в лазарет Сюмбюль. — Не поможет, ничего не поможет, пока моя дочь не откроет глаза. — шептала Хюррем, проводя гребнем по очередному локону девичьих волос. — Что это, седина? — И, правда, Госпожа, седина… — расстроенно выдохнул евнух. — Наша луноликая Госпожа пережила такой ужас.       Небольшая прядь седых волос покоилась в руке Хасеки, пока та все громче сглатывала слезы. — За что это все моей дочери…       Дрогнувшая на устах Михримах улыбка, осталась незамеченной, но уже через пару минут… — Мехмед, Мехмед! — резко распахнув глаза, Михримах глубоко задышала, отыскивая в комнате брата. — Мехмед! — Михримах, дочка, тише! — подскочила к ней Хасеки. — Тише, моя милая, мама рядом…       Пока Хюррем всячески пыталась успокоить дочь, Сюмбюль дрожащими руками наполнил стакан водой, а после помог Госпоже приподнять голову девушки, давая той попить. — Михримах, моя девочка, все хорошо, ты дома, тебе не о чем беспокоиться, все будет хорошо, я обещаю тебе. — утирая крупные слезы дочери, шептала рыжеволосая.       Двери распахнулись, впуская внутрь Султана. — Неужели моя жемчужина пришла в себя… — глаза защипало не то от радости, не то от потухшего взгляда дочери. — Отец… — Михримах, — беря ее ослабшую ладонь в свои руки, Сулейман оставил на ней поцелуй. — Теперь все будет по-другому, я обещаю тебе, я все сделаю для тебя.       Безмолвие юной Султанши ненадолго затянулось, но, неожиданно для всех, девушка начала смеяться, все так же поощряя свои щеки соленой жидкостью. — Думаете, Повелитель, самое время? Может, Рустем Паша уже казнен и я смогу найти покой? — Дочка, все не так просто… — Конечно, вы же Повелитель всего мира только тогда, когда это нужно вам! — поднявшись, Михримах рукавом утерла лицо, все еще истерично посмеиваясь. — Оставьте меня одну, я не хочу… — Михримах, моя луноликая Госпожа, прошу тебя… — более звонко произнес Султан. — Я сказала, чтобы все убрались отсюда!       В сердцах родителей девушки отдавало тупой болью, когда они смотрели на то, как она сжимает простыню в ладонях до треска ткани, как кричит, прогоняет их, а тонкая кожа губ снова трескается, выпуская наружу алую жидкость. — Повелитель, нам лучше уйти. — положив руку на плечо супруга, выдохнула Хасеки. — Ей надо прийти в себя.       Мужчине оставалось лишь согласиться.       Султан и его супруга скрылись за дверьми, и тогда Михримах снова подала дрожащий голос: — А ты, Сюмбюль, останься.

***

      Казалось бы ночью жителям величественного дворца Топкапы стоило отдыхать, видеть прекрасные сны о той жизни, что никогда не наступит, наслаждаться хотя бы этой сладкой иллюзией, но во многих окнах все еще подрагивали рыжеватые оттени свечей.       Махидевран не уступала в этом беспокойстве своим соседям по замку. Несмотря на темные круги под глазами, женщина вновь улыбалась, рассматривая свое отражение, освещаемой лишь одной единственной свечой на столе, а за спиной ее, как и в душе, покоилась тьма. Руки плавно поглаживают кафтан, раскинутый на ее коленях, пальцы повторяют вышитые золотом узоры. Именно эту вещь утром принесла служанка самому юному наследнику. — Шехзаде Джиханги-и-ир, — протянула Махидевран на выдохе. — Маленький ангел, что остался моим шансом…       По плечу скользнул холодок, а после сразу же она почувствовала тепло. — Госпожа… — Гюльшах, — не удивилась Махидевран, больше некому было приходить к ней в столь поздний час. — Что-то произошло?       Нервно сглотнув, верная служанка черкешенки упала на колени, смотря на свою хозяйку с самым, что ни на есть, благоговением. — Султанша, вы же знаете, что я готова ради вас на все, прикажите, я не могу бездействовать после того, что они сделали с нашим достойнейшим Шехзаде Мустафой. — искренне веря в то, что говорит, запричитала Гюльшах, пока на ее глазах скапливались слезы.       Махидевран лишь на мгновение задумалась о том, чем могла сослужить ей рабыня. — Задание есть, для тебя оно довольно простое, Гюльшах, потому я жду, что не разочаруешь меня. — улыбнулась Госпожа. — Что же вы прикажете? — Возьми это, — протянула Махидевран ей кафтан Джихангира. — Следи за младшим отпрыском этой гадюки Хюррем, докладывай мне о каждом его шаге, выясни, что нравится мальчишке, что он любит, о чем грезит, ты все поняла? — Но.но Госпожа, для чего все это? — в непонимании нахмурилась Гюльшах.       Поднявшись с тахты, Махидевран вновь взглянула на себя в зеркало, улыбнулась чуть шире и, проведя ладонью Гюльшах по лицу, слегка похлопала ее по щеке. — Определенному знанию свое время, дорогая.

***

      Сулейману не спалось всю прошедшую ночь, головная боль совсем замучила, обессилила хлеще любой битвы во время похода. Кажется, что он так не уставал даже в юношестве, когда Султан Селим снова и снова заставлял его биться с ним на матраках, либо же упражняться на сабле и других видах оружия.       Прохладный воздух, да каменная ледяная кладь под ладонями и ступнями, дарили облегчение, но настроение было совсем испорчено погодой.       Небо было сплошь затянуто серостью туч, которые щедро поливали видневшийся город дождями.       Вновь потирая виски, Султан даже не услышал, как в его покоях бесцеремонно хлопнула дверь, нарушав и без того шаткий, но покой. — Повелитель! — абсолютно забыв поклониться, Ибрагим выскочил на балкон, не обращая внимания на молнии тихой ярости, что заражались в глазах Сулеймана. — Прибыл гонец из Амасьи, на границе с Персией случилось нападение, вооружений отряд персов шли на таран, не стараясь проникнуть внутрь санджака! — Что ты такое говоришь, Паргалы? — смотрел Падишах на друга так, словно видел впервые. — Да как они посмели напасть на владения самого Султана Сулеймана! Сейчас же созови совет, я сам проведу его, а ты подготовь указ о том, что мы выходим в поход! — Как прикажете, Государь. — наспех кивнув, Паша поспешил на выход.       Настроение Падишаха теперь уже ни что не спасет.

***

      Казалось, что Паргалы не успел даже вознести перо над пергаментом, как в его дверь постучали, но тихо, совсем ненавязчиво.       Ухмыльнувшись, он сразу понял, кто нагрянул к нему в гости. — Войди.       Ибрагим всегда замечал эту особенность за Хасеки Султана. Она могла войти в самое темное, мрачное помещение и сразу же преобразить все вокруг себя. Он невольно сравнивал ее с весной в своих мыслях, ведь после любых холодов, она оказывалась поблизости, согревая своей улыбкой и теплом, что мерцало в ее глазах, когда Хюррем смотрела на него, даже когда они считали друг друга почти что врагами, в глубине души они нуждались в тех встречах, скандалах и быстрых взглядах, чтобы убедиться, что внутри них обоих еще что-то горит. — Я услышала, что Сулейман на совете, а ты здесь, — подойдя к столу, рыжеволосая провела указательным пальцем по темному дереву. — Не удержалась, пришла увидеть тебя. — Я рад, жизнь моя, — поднимаясь, выдохнул Визирь, — Вести о нападении немного выбили меня из колеи, но ты здесь и мне стало легче дышать.       Сложив ладони на щеках возлюбленной, он провел большими пальцами по бархатной коже, а после накрыл ее губы своими. В этом поцелуе не было страсти, коей их накрывало обычно, сейчас в них трепетала нежность и любовь друг к другу. Хюррем хотелось вдохнуть запах Паши поглубже, запомнить его, сохранить на задворках памяти. С усилием, но Ибрагим первый прервал поцелуй. — Значит, ты скоро оставишь меня здесь, подвергая страшным пыткам в виде тоски по тебе? — играючи надула алые губы женщина. — Я сойду с ума от переживаний. — Тебе некогда будет об этом думать, милая, — заправляя выбившуюся прядь за ухо Хасеки, хмыкнул Ибрагим. — Селим явно останется регентом, а ты будешь ему помогать, направлять, давать советы. — Помимо этого на мне еще двое детей помладше и дочь, которая… — Хюррем вздохнула, позволяя ускользнуть полуулыбке с губ. — Которая, проснувшись, искала и звала Мехмеда…       Сжав острые плечи возлюбленной, Паша придвинул ее еще ближе, чтобы закутать в своих объятиях. — Госпожа моя, думаю, произошедшее очень потрясло Госпожу, потому она хочет защититься, а ее главной защитой всегда был старший брат, потом уже Малкочоглу, я и все остальные. — он слегка улыбнулся, когда Хюррем ощутимо уткнулась в его шею, признавая свою горечь и нужду в его поддержке. — Госпожа еще хорошо держится, случись что с тобой, я бы, наверное, даже не стал бы пытаться вернуться к жизни… — Ты что, Ибрагим?! — резко подняла она свой взгляд на мужское лицо. — Не говори таких вещей, спустя столько лет мы вновь обрели друг друга, зачем ты все портишь?       Видя ее наигранную обиду и злость в глазах, Ибрагим пожал плечами, без желания выпускать Хасеки из своих рук.       Хюррем хотела было сказать что-то еще, но в коридоре раздался громкий голос Сюмбюля, оповещающий, что Султан проходит по коридору. — Вот черт! — сумбурно обведя кабинет взглядом, он зацепился за высокий шкаф, где хранились его вещи. — Хюррем, быстро, полезай туда.       Повторять не нужно было, в два шага Хасеки достигла спасительного укрытия, пропадая из поля зрения.       Секунды и Сулейман уже стоял в кабинете Великого Визиря, отмечая, что тот явно удивлен его скорому возвращению. — Ибрагим, что с тобой? — непонимающе осмотрел он друга с ног до головы. — Будто призрака увидел. — Простите, Повелитель, вы были так внезапны, что я растерялся и забыл, для чего вообще поднялся со своего места. — стараясь контролировать взгляд, чтобы тот нервно не метнулся к шкафу, отчеканил Паша. — Что-то случилось? — Нет, пришел сообщить тебе, что было решено выдвигаться в самое ближайшее время, но, так как никого из Шехзаде я не могу оставить регентом, в столице останешься ты, дабы присмотреть за столицей, ведь не исключены волнения в народе.       Паргалы едва сдержал улыбку, осознав, что останется на долгое время без надзора Падишаха и сможет куда больше времени уделять своей возлюбленной, оправдывая это тем, что он поддерживает связь с главой гарема. — Как прикажете, мой Повелитель. — поклонился грек. — Позже зайди ко мне, сейчас я хочу отдохнуть, снова разболелась голова. — направился он к выходу. — И, да, Ибрагим, чем таким приторным здесь у тебя пахнет?       Быстро сглотнув, Визирь не нашел ответа, лишь пожал плечами.       Сулейман же вышел, и лишь ночью внезапно вспомнил от чьего тела исходил такой же аромат масел.

***

Неделю спустя

      Не выдерживая нахождения в своих покоях, Сулейман решил пройтись по Дворцовому саду, что сейчас щедро опалялся солнечными лучами, от чего зелень вокруг стала до рези в глазах яркой.       Проходя мимо высоких кустарников, он остановился вместе со звуком, что до этого издавали металлические сабли, встречаясь друг с другом, руководимые Селимом и Баязидом. — Ты снова проиграл, — беззлобно улыбнувшись, рыжеволосый Шехзаде потрепал брата по плечу. — Теперь ясно почему отец снова отказал тебе в походе, понимает, что ты еще слишком неопытен для этого. — Замолчи, Селим! — нахмурился краснощекий от усталости Шехзаде. — Ты тоже останешься здесь, не трать слова попусту! — Да, но я остаюсь в роли главного наследника, как регент, которому в помощь будет оставлен Великий Визирь, а ты что будешь делать? Ходить на уроки? Может стоит найти тебе учителя по вышиванию? — хохотнул довольный собой Селим. — Я тебе сейчас такие уроки вышивания покажу, — было кинулся Баязид, но его глаза расширились, а дыхание сбилось, когда он взглянул за спину брата. — Повелитель?..       Более грозно Сулейман мог выглядеть только если бы сейчас за его спиной затрещали молнии, но ярости в глазах отца было и так предостаточно для юных сыновей. — Что вы, два моих наследника, позволяете себе?! В особенности ты, Селим, — тот оторопел от ужаса. — Ты ведь старше и должен обучать брата, а не упрекать в его неумении! — Повелитель, но я умею, — яро произнёс Баязид, но в ответ получил лишь вытянутую ладонь отца и замолчал.       Вторая рука Падишаха сжимала плечо Селима, что, сжав зубы, но все же не отвел взгляд от глаз отца, встречая вызов. — Это не моя задача обучать брата, а ваших войнов и ваша. — сквозь зубы произнёс главный наследник, отпихивая ладонь брата, что коснулся его в надежде успокоить и не совершать ошибок. — Либо же дайте ответ Баязиду, по какой причине он остается в столице. — Как ты смеешь со мной говорить подобным образом?! — взревел Сулейман, встряхивая сына за плечо. — Я тебе не просто отец, я твой Повелитель, не смей мне дерзить! — Отец!       Сиплый голос Михримах, что впервые пожелала выйти в сад в сопровождении Сюмбюля, отрезали Сулеймана, заставляя ладонь разжаться. — Михримах, дочка, неужели тебе стало лучше? — Стало, — солгала девушка. — Вышла увидеть братьев, которые еще пока живы, но снова наткнулась на скандал.       Чувство вины не позволило Султану сказать дочери что либо, ведь сердце и так обливалось кровью, наблюдая за ее посеревшим цветом лица и бездонными синяками под потухшими глазами. — Селим, сопроводи меня во дворец, я устала.       Не сказав ни слова, он кинулся к сестре на помощь, обхватывая ее талию, что стала еще тоньше за последнее время. — Баязид, дорогой, загляни ко мне после возвращения. — одарив второго брата теплой улыбкой, девушка двинулась в сторону лечебницы.       Сулейман долго смотрел ей вслед, Шехзаде Баязид не смел нарушить момента, когда отец вел внутри себя диалог со своими душевными ранами. — Ты можешь идти, сын, — спустя минуты три объявил мужчина. — Больше не ругайся с братом. — Повелитель, все же позвольте мне эту дерзость, неловко замялся мальчишка. — Почему я не иду в поход?       Явно раздражений Султан бросил: — Ты еще мал и не опытен, потому останешься дома, вопрос закрыт! — и поспешил убраться, не замечая, как от обиды дрогнула нижняя губа сына.

***

      В другой части парка, предоставленный служанкам Джихангир, пока матушка наводила порядки в гареме, играл в оставшиеся от старших братьев игрушки. Когда-то Мустафа вырезал ему из дерева медведя, а Мехмед — коня, тогда они и стали его любимым развлечением.       Больше них смышленый малыш любил только познавать что-то новое, учиться и потом делиться знаниями с матерью и старшей сестрой.       Две служанки, что были представлены к нему, так привыкли, что Джихангир самый спокойный ребёнок из всех, что-то обсуждали, стоя совсем близко друг к другу, дабы их никто не услышал.       Вздохнув и покачав головой, самый юный наследник отошел за размашистый кустарник, что скрыл его полностью. Ему нужны были листики, чтобы накормить своих деревянных друзей.       Мальчик не вздрогнул, когда на его плечи легла рука взрослого человека, ведь матушка часто так присоединялась к его прогулке, подкрадываясь и играючи пугая сына. — Матушка, вы же знаете, что я не испуга… — Увы, я не твоя матушка, Джихангир. — улыбалась Махидевран. — Я проходила мимо, шла к беседке, увидела тебя и решила угостить.       Она приоткрыла крышку подноса, в котором переливался красным и желтым цветом рахат-лукум. — О, мое любимое угощение. — заметил мальчик, протягивая ладошку. — Спасибо вам, Госпожа. — Кушай, дорогой мой, — протянула она ему весь поднос. — Я себе еще возьму в кухне.       Джихангир кивнул, принимая сладость.

***

      Сюмбюль с нетерпением ждал ночи, чтобы, наконец, закончить приготовления к тому, о чем просила его Михримах Султан.       Мог ли он ей отказать? Накажет ли его после Хюррем Султан? Улучшит ли это здоровье дочери Султана?       Бесконечные вопросы в голове главного евнуха неустанно крутились, отнимая порой часы столь желанного сна после трудовых часов. — Сюмбюль ага, — раздался шепот одного из стражников. — Все готово, вот, просили это передать Михримах Султан.       В руках тут же оказался тканевый сверток черного цвета, дабы скрыть то, что находилось внутри него. — Замечательно, вот, это отдашь всем причастным, — передал ему евнух кошель с именем Госпожи. — Наше почтение Михримах Султан, это очень щедро. — Все, иди, пока не застали нас. — махнул рукой Сюмбюль.       Стражник двинулся к своему посту, а Ага провел рукой по ткани, осознавая, что назад дороги нет.