Связанные врагом

      Морозная ночь окутала лес своим мраком, а месяц подсвечивал ужасающие кроны деревьев. Тишина царила вокруг, лишь слабый шорох листьев нарушал мрачное спокойствие.       Но вдруг, словно из ниоткуда, разрушила тишину пронзающая крикливая птица, и в этот момент лес ожил. Ветер начал качать деревья, на девичье лицо, скрытое наполовину под черной маской, осыпались с листвы остатки прошедшего ранее дождя.       Лишь эта ночь помогла Михримах подняться на ноги, даровала надежду, когда Сюмбюль сообщал ей, что все идет так, как Госпожа того хотела. Если бы только матушка знала, что ее преданный слуга был вынужден скрыть от нее планы единственной дочери, лишь бы Михримах Султан не сделала с собой что-то непоправимое.       Сюмбюль был наивен, дочери Султана даже было немного стыдно, что давила на жалость и угрожала собственным благополучием тому, кто с пеленок растил ее, оберегал и обучал, но эта ночь…       Она бы обманула самого Падишаха ради этой ночи.       Султанша вдохнула свежий воздух, чувствуя как уверенность разливается внутри ее груди, на которой сейчас покоилось подвешенное на цепочку кольцо ныне погибшего возлюбленного. Тонкие пальцы сжали украшение, а глаза прикрылись сами по себе. — Я всегда буду любить тебя, Малкочоглу, в любом из миров, я буду любить… — Госпожа, — раздался низкий голос из-за ближайшего дерева. — Все готово, мы можем двигаться дальше. — Прекрасно.

Несколько часов назад

      Вот уже пару недель Рустем постоянно чувствует, что он в смертельной опасности.       Принятые им решения разнились с тем, чего желал Падишах, а потому он не знал, каким будет наказание. Только даже страх не позволил ему отказаться от тайны, что он хранил с той ночи, когда нашел Михримах Султан и Бали Бея.       Паранойя сжирала его, он даже увеличил охрану, чувствуя затылком, как туда дышит Ибрагим Паша, что только и ищет повод устранить бывшего конюха. Пищу теперь всегда проверяли на яды, а кинжал лежал под подушкой.       Он считал, что был готов ко всему. Молодая служанка вновь испробовала его ужин, но ничего не произошло, а потому Рустем спокойно приступил к блюду, отпустив служащих ему.       Где-то за лесом сверкнула молния, сопровождаемая громом, будто желая указать ему туда, но проверять, конечно, он не стал, ведь как-то слишком сильно устал. Уставшие глаза, с россыпью морщин в уголках, начали слипаться после сытного ужина.       Это радовало Рустема, ведь он так давно не засыпал, едва коснувшись подушки…

***

— Ты представляешь, что сделает с нами Султан, когда все узнает? — шептал один из самых юных стражников, оглядываясь по сторонам. — А если что-то пойдет не по плану? — Мы лишь исполнители, Али, спрос будет с главы отряда, но, если все получится, нас озолотят. Все будет хорошо, наши ребята следят за всем в этом сонном царстве.       Помолчав с минуту, двое друзей остановились, отчетливо услышав шаги секундами ранее. Тот, которого звали Али, кивнул в сторону поворота, последовал туда.       На него тут же обрушился удар от одного из стражи, который не подозревал, что тут же подоспеет помощь. Вдвоем они быстро скрутили напавшего, рукоятью кинжала оглушили его, а после мягко усадили на пол.       Тишину нарушил новый звук, едва слышное человеческое мычание. — Проверим, что там?       Али кивнул, ступая за товарищем.       Они оказались в сырой темнице, где практически все камеры были свободны, кроме одной. — Не может быть… — сглотнул Али, вглядываясь в полумрак.

***

      Черные одеяния на юном теле госпожи выглядели необыкновенно утонченно, несмотря на то, для чего они использовались в повседневной жизни глухонемыми и сильными мужчинами. Михримах горела мыслью, что Рустем последнее что увидит, это она в этом наряде.       В наряде палача.       Любовь может заставить не только плакать, но и ненавидеть, желать смерти, стать убийцей.       Пусть ее руки отныне запачкает кровь, а душу поглотит мрак, но она знает, тогда душа Малкочоглу будет спокойна, останется лишь прожить бренную эту жизнь, а после встретиться с ним, хоть после сегодняшнего в рай ей точно путь заказан. — Госпожа, все же может кто-то из нас пойти с вами? — последний раз обратился к ней стражник. — Паша может быть опасен. — Нет, вы останетесь за дверью. Он не успеет мне сделать что-либо, но будьте начеку.       Потянув черную маску ближе к переносице, Михримах выдохнула и отворила последнюю дверь.       Первое, что сделала Госпожа, когда оказалась в покоях, ухмыльнулась. Бывший конюх явно пытался потешить свое эго обилием золота, серебра и дорогих тканей, коими пользовались при обивки мебели. Вершиной богатства Рустема точно была кровать с четырьмя золотыми столпами, укрытая белоснежным балдахином. Под ним мирно спал и сам виновник страданий юной девушки.       Михримах осмотрелась.       Взгляд тут же коснулся позолоченной чаши на рабочем столе, в которой явно сжигались письма. Одно не догорело полностью.       «Я готова действовать. Джихангир последний…»       Дальше были лишь обгоревшие края пергамента, но Михримах и этого было достаточно, ведь сам младший брат вдруг проникся симпатией к Махидевран, что быстрее необходимого сняла траур по сыну. — С этим я разберусь позже, — убрав записку в карман груди, Султанша приблизилась к постели, запуская руку к своему бедру. — Вот мы и встретились.       Лицо Паши раздражало своим спокойствием, видимо сонный отвар, что был добавлен в пищу засланной служанкой, помог ему избавиться от всех переживаний и мук совести.       Либо их и никогда не было.       Михримах никогда не могла понять, как мужчины могут так спокойно убивать врагов, не испытывая угрызений совести. Даже сейчас, когда остались лишь мгновения до мести, на ее душе немного, но скреблись кошки.       Хотел бы Малкочоглу, чтобы она стала убийцей? Что скажет матушка и братья? — В мире, где отец убивает сыновей, я имею право отобрать твою жизнь, никчемный червь, отравивший мою жизнь… — Вот они, защищайте Рустема Пашу! — раздался крик в коридоре, а после зазвенели сабли.       Страх появился в девушке тогда, когда глаза ее несостоявшегося мужа раскрылись, а тонкую шею так быстро сжала рука, не оставляя шанса на отступление.       Рустем превосходил ее в реакции, ведь опытный воин и всю жизнь просидевшая во дворце Госпожа не могли быть равны. — К чему эта маска, если ваши глаза я узнаю даже в самую темную ночь? — ухмыльнулся Рустем, пригвождая Султаншу к стене.       «Боялся ли смерти Бали Бей, когда понял, что нет шансов?» — пронеслось в мыслях девушки.       «Он боялся за тебя» — ответило сердце. — Убери руки, старый пес! — срывая голос, закричала Султанша. — Живым ты не уйдешь отсюда! — Знаю, поэтому я заберу вас с собой, жаль, что с любимым вы не воссоединитесь даже там.       Звуки за дверью стихали, битва явно перемещалась в другое крыло поместья, что было совсем не на руку Михримах. — У меня столько причин выжить, Рустем Паша. — фыркнула Султанша. — Давно ты заодно с Махидевран? Шакал…       Нажав сильнее на шею девушки, бывший конюх перекрыл возможность оскорбить его еще раз. — Союзник из нее, честно, никакой, даже сына не смогла уберечь. То ли ваша матушка, как жаль, что ее взор обращен на другого Визиря. — сально улыбнулся мужчина. — Доказательств не было, а так бы я давно раскрыл бы вашу мать и Ибрагима Пашу. — О чем ты говоришь, ненормальный? Они столько лет воевали друг с другом, у тебя паранойя! — Самая сильная любовь рождается из ненависти, Госпожа, жаль, что вы не дали нам шанса на это…       Рустем второй рукой сорвал маску с лица девушки, она рванула головой, желая отвернуться, но он уже прижал ее лоб своим, обдавая кожу Михримах своим дыханием. — Мы все еще можем исправить… — Убери свои руки! — как могла, Султанша брыкалась в его хватке, пытаясь достать кинжал…       Дверь резко распахнулась, открытая с ноги. Лицо Ибрагима было залито потом, чьей-то кровью и явным страхом.       Рустем оцепенел, хватка ослабла, обернувшись на неожиданного гостя, а Госпожа этим воспользовалась. — Ну, прощай, Рустем.       Блеснув от света свечей, острое лезвие устремилось прямо в грудь Визирю. Туда, где должно было быть сердце.       Он успел лишь последний раз поглотить воздух, а после повалился на пол.       Михримах встретилась с оторопевшими глазами Паргалы, что уже стремительно приближался к ней, чтобы подхватить. Она упала в объятия близкого ей человека, чувствуя, как ее берет озноб и осознание.       Она убила Рустема.

Спустя десять минут.

      Широко распахнутые глаза теперь уже мертвого Визиря спешно были закрыты Ибрагимом, что только сейчас позволил себе выпустить из объятий Михримах Султан.       Она сидела на полу напротив трупа, а на лице помимо слез расцветала сумасшедшая улыбка. — Ну, прощай, Рустем. — ухмыльнулась она, прежде чем расхохотаться. — Госпожа, как это теперь все разгребать? Как вы осмелились? Почему не пришли ко мне? — взъерошивая и без того растрепанные волосы, сыпал вопросами Ибрагим. — Я мог не успеть, не узнать, если бы не Сюмбюль! Вы были бы мертвы, а ваша матушка бы не вынесла бы этого!       Михримах поднялась, отряхивая свою одежду, желая отмыться от крови Рустема поскорее. — Если бы кто-то убил мою мать, что бы ты сделал, Ибрагим? Пошел бы к кому-то за помощью или все же желал бы растерзать ублюдка своими руками? — Госпожа, я понимаю вас, но Малкочоглу не пожелал бы вам такой участи. — Он мертв, Паша, мертв! — грубее, чем желала, крикнула девушка. — Он уже ничего не смог бы пожелать для меня.       В дверь застучали, но в этот раз уже рукой. — Войди. — крикнул Визирь.       Михримах отвернулась к окну, дабы никто из пришедших не увидел ее замученных глаз. Самая яркая звезда, что так часто напоминала ей о старшем брате, вдруг вышла из-за туч, от чего улыбка немного коснулась уголков ее губ. — Госпожа… — шепотом позвал ее Ибрагим.       Она обернулась.

***

Следующим вечером.

      Хюррем едва ли могла вспомнить, когда видела свою дочь в таком хорошем настроении. Будто и не было этих ужасных дней, где слезы девушки разрывали материнское сердце от невозможности как либо помочь.       Все казалось странным. Даже Сюмбюль был слишком тихим последние дни, а это всегда воспринималось Хасеки как дурной знак.       Повелитель возжелал собраться семьей в его покоях на трапезу, чего рыжеволосая вообще не желала, но Михримах и тут умудрилась ее удивить, целый день уговаривая мать не сказываться больной и пойти с ней и братьями к Падишаху.       И сейчас, сидя на мягких подушках, вдыхая запах ароматной пищи, Хюррем все равно не могла унять тревогу в своем сердце. Что-то было не так. — Михримах, дочь моя, я заметил, что тебе стало намного лучше. — отметил Сулейман, прожевав плов. — Повелитель, для того у меня есть причина, о которой я хотела поделиться с вами. — промокнув губы, Султанша поднялась и устремилась к дверям. — Думаю, мой сюрприз обрадует и вас, отец.       Она постучала и дверь раскрылась.       Хюррем забыла как дышать, когда увидела, что двое евнухов, работающих в лечебнице, ввели в покои человека. Он был сильно избит, едва переставлял ноги, видимо, от истощения, ведь даже щеки его впали, но он был живой.       Малкочоглу Бали Бей был жив. — Аллах, что видят мои глаза… — резко поднимаясь, Султан даже не заметил, как опрокинул кубок с щербетом. — Дочка, но как… — ахая, Хюррем не скрывала слез радости, пока поднималась с подушек.       Султан поспешил обнять своего верного воина, чувствуя стыд и сожаление, о чем никогда не смог бы сказать. — Рустем Паша не убил меня, а лишь оглушил, отправил в свое поместье, где держал в темнице без еды, лишь изредка давая воду. Кольцо забрал там же, дабы Михримах Султан поверила в мою смерть. — уставшим голосом делился Бали Бей. — Расскажешь об этом потом, сейчас скорее присаживайся и ешь столько, сколько сможешь! — засуетилась Хюррем Султан, указывая евнухам на свою подушку, дабы они разместили пострадавшего там.       Михримах, не стесняясь родителей, села возле возлюбленного, принимаясь двигать блюда в сторону Малкочоглу. — Госпожа, неудобно, не стоит, тем более наш Повелитель здесь. — Все правильно, дочка, пусть ест, приходит в себя! Малкочоглу, надеюсь, ты не держишь на меня обид? — удивил всех Султан. — Ведь если бы я смирился с вашими чувствами… — Не стоит, Повелитель, разве имею я право на претензии к самому Султану? — Хватит разговоров, дайте поесть моему будущему зятю! — буркнула Хюррем, осмелевшая от радости за дочку. — Надо приказать принести больше мяса.

Спустя полчаса.

      Малкочоглу с искренней заинтересованностью узнавал у юных Шехзаде об их успехах в учебе и тренировках, когда их трапезу прервали.       Ибрагим зашел в покои, сразу отыскал Хюррем взглядом и улыбнулся, пока еще Сулейман не обернулся на него. В груди Хасеки разлилось тепло, а желание обнять своего любимого сводило пальцы на руках. — Ибрагим, ты не выглядишь удивленным. — кивнув в сторону Бали Бея, подметил Султан. — Ты знал? — Знал, мой Государь, но не хотел портить впечатления, больно уж Михримах Султан меня просила. — поклонившись девушке, заметил он. — И я тоже принес вам новости.       Послышался коллективный вдох, потрясений хватало и так. — Говори. — Рустем Паша был убит минувшей ночью в своем поместье, — кинул он взгляд на довольную Михримах. — Его ранили кинжалом в самое сердце.       Повисла тишина, в которой можно было услышать, как глаза присутствующих мелькают с одного собеседника на другого. Хюррем с большим сомнением взглянула на улыбающуюся дочь, что стояла и смотрела на своего отца, задрав голову выше, чем было позволено даже девушке ее статуса. Молчание затягивалось, Хасеки поспешила взглянуть на Ибрагима, желая ответа, но, поджав губы, он посмотрел куда-то на потолок. — Уже известно, — Сулейман на мгновение замялся под взглядом дочери. — Кто совершил это злодейство? Может это был Малкочоглу? Тогда я не стану наказывать его, ведь он пытался спасти себя и… — Отец, Бали Бей здесь не при чем, — вздохнув, Михримах обвела всех взглядом, а после развела руками. — Это я сделала, я убила Рустема Пашу.

***

      Крыша деревянной беседки героически выдерживала тяжелые капли ливня, что не хотел никак заканчиваться. Свежесть, безусловно, помогала разуму быть более чистым, но произошедшее все равно не покидало мысли у двоих из присутствующих. Хюррем уже около десяти минут отбивала ритм дождя пальцами по прохладной скамье, то и дело поеживаясь от ночного морозца. Сулейман и Ибрагим, нашедшие ее здесь в таком состоянии, сами выглядели достаточно измученными, хоть Паша и переживал лишь о том, что ждёт дальше юную Госпожу. — Это все твоя вина. — словно всем известный факт произнесла Хасеки, даже не взглянув на мужа. — Ведь наши судьбы решает Повелитель Османской Империи. — Хюррем, я понимаю, ты огорчена, но следи за тем, что говоришь, — отнимая ладонь от своего лица, буркнул Падишах. — Мое терпение имеет границы. — Может ли это волновать меня, когда моя дочь теперь стала убийцей? Я мать и не стану винить ни в чем, я бы… — сглотнув, она мимолетно коснулась Паргалы взглядом. — я бы ради любви и убила бы и умерла, однако, как ей с этим теперь жить?       Паша поспешил вмешаться. — Михримах Султан не выглядит как человек, которого мучает совесть, напротив, она спасла любимого из лап того, кто оказался низок настолько, что держал в плену приближенного Султану война, мы даже пленникам даем хлеб и воду, поэтому, как бы это не звучало, но я понимаю Султаншу.       Рыжеволосая издала смешок, поднимаясь со своего места. — Естественно, ведь именно вы, Великий Визирь, всегда давали ей эту уверенность в том, что ее поступки правильны. — Я поддерживал Госпожу так же, как и поддерживал бы родную дочь, Хюррем Султан, — нотки злости проявились в голосе грека. — Разве женщина не должна тоже быть сильной и уметь за себя постоять?       Откинувшись на спинку скамьи, Сулейман стал наблюдать за развернувшейся сценой, хмуря брови. Ему это не нравилось. — Должна, конечно, иначе ей придется быль зависимой от нелюбимого мужчины, чтобы чего-то добиться, это вы хотели сказать? — Госпожа, — сдерживаясь, ответил Паша. — В моих словах не было и намека на тех, кто находит защиту в нелюбимом мужчине, чтобы выжить. — Достаточно! — ладонь Султана ударила по деревянной поверхности. — Вы даже сейчас нашли причины спорить, снова вражда? Нужно понять, что делать дальше, как помочь Михримах, а вы грызетесь, словно псы уличные, а не Хасеки и Великий Визирь!       Хмыкнув, Хюррем сложила ладони на груди, отворачиваясь от глубокого взгляда Ибрагима, что явно намекал на то, что они еще это обсудят, как только останутся наедине. — Если не позволить Госпоже выйти замуж за Бали Бея, то она снова может начать грустить, а там и совесть проснется, ей нужно отвлечься от произошедшего, Государь, думаю, подготовка к свадьбе помогла бы. — пожал плечами Паша. — Не могу не согласиться. — коротко кивнула Хасеки, так и не взглянув на Пашу. — Указ будет готов ранним утром, сейчас пора на покой, слишком тяжелый день. — сжав переносицу, Султан устремился к выходу из садового парка.       Хюррем была еще зла, а потому, не прощаясь, поспешила следом, но ее одернули. Запястье левой руки неприятно заныло. — Завтра ночью жду на обычном месте, обсудим твою безосновательную злость, Госпожа сердца моего. — елейно произнес Ибрагим, поглаживая тонкое запястье, будто извиняясь. — Еще чего, это небезопасно, тем более ты заслужил эту злость! — Я все сказал, Хюррем, никаких возражений.       Оглянувшись, Паша подметил, что поблизости никого, опустил губы на кисть руки рыжеволосой, что тут же сжала губы, желая скрыть улыбку, хоть сердце и затрепетало. Кивнув ей в сторону дворца, он остался ждать, пока она в безопасности доберётся до ожидающего ее Сюмбюля, а после поспешил и сам во дворец.       Луна была единственным свидетелем проявленной нежности.       Или нет?..