Пташка

      Сашке отчаянно хотелось смыть с себя всю мерзость сегодняшнего дня. Каждый обжигающе-холодный взгляд Альбины Игоревны, каждую её ухмылку, каждое прикосновение. И, самое главное, этот дурацкий поцелуй в одном из закоулков аэропорта. Хотелось до боли, до красных пятен оттереть своё тело мочалкой, вместе со старой кожей снимая с себя этот позор. Потому что считать себя опозоренной было гораздо проще, чем признать, что ей всё ещё нравилось оказываться в этих руках.       Но ни гель, ни мочалка, которой Сашка со злым упорством раскраивала свою кожу, не помогли. Душ позора в принципе — почему-то — не смывал. И Сашка уже пожалела, что пошла туда, минуя все остальные обязательные при заселении ритуалы, и собралась было разобрать, наконец, чемодан, когда над ухом раздался вдруг оглушительный «ДЗЫНЬ». Сашка будто в замедленной съёмке смотрела, как разлетается на мелкие осколки стакан, непонятно зачем поставленный на журнальном столике. Долбанный отличный сервис. — И кто его сюда вообще поставил? — недовольно бурчала Сашка себе под нос, набирая на стоящем тут же телефоне номер ресепшена.       О том, что она сама задела стакан полой расстёгнутого махрового халата, когда бешеной фурией неслась из ванной к чемодану, Сашка думать не хотела. Она только потуже затянула халатный поясок и принялась психовать в ожидании человека, способного убрать осколки этой некачественной посуды из её идеального люкса. — Всё из-за неё, это точно всё из-за неё… Причина всех моих бед, блин! И чё она вообще меня выбрала… Чё она хочет от меня, а?..       Сашка могла ещё долго предаваться столь увлекательному занятию, как плевки ядом в сторону Миклашевич, — конечно, за глаза, — но её нагло прервал настойчивый стук в дверь. Сашка вздохнула, одновременно и с облегчением, — потому что хоть что-то в её жизни пошло так, как и задумывалось, — и с разочарованием, — потому как она ещё не по всем пунктам Миклашевич обматерила, — и бросилась открывать. — Ну, наконец-то! Я уж думала, Вы никогда до меня не дойдёте. Осколки возле сто…       Сашка, наверняка, хотела указать более точное направление, но праведный гнев постояльца номера «Люкс» быстро оборвался. Потому что на пороге вместо горничной стояла причина-всех-её-бед-старая-сука-Миклашевич собственной персоной. И совершенно нахальным образом пялилась куда-то пониже Сашкиной шеи. Девушка нервно сглотнула от неожиданности и попыталась отследить направление взгляда. И тотчас же запахнулась с нервным рыком, потому как пялилась Альбина Игоревна не иначе как на ничем не прикрытую Сашкину грудь. «Было бы на что пялиться» — с досадой подумалось ей. — Альбина Игоревна!..       О, сколько раз произносили Сашкины губы эту заветную фразу, означающую начало очередной гневной тирады. И произнесли бы ещё одну такую тираду, если бы их хозяйка не подняла вдруг глаза. Это была фатальная ошибка! Сашка нервно задышала, скользя взглядом по свободному чёрному костюму снизу вверх, пока не уткнулась в красное кружево корсета, призывно выглядывающее из-под пиджака. Ба-бах! Выстрел Альбинин пришёлся «в яблочко». Сашка сглотнула. Ну, и какого чёрта она так вырядилась?! — Да, Сашенька? Я тебя внимательно слушаю.       Голос ехидный, весь так и сочится ядом. Ещё бы, Миклашевич ведь точно знает, что эту цель она поразила. Сашка попыталась переключиться, чтобы не получить контрольный в голову, но тумблер, видимо, не работал. Девушка продолжала жадным взором скользить по точёной фигуре Альбины, и никак не могла увиденным насытиться. Куда там — после невероятно сексуальных, конечно, но так приевшихся мужских рубашек. Десерт! Мороженое в жаркий летний день!       Сашка даже мысленно облизнулась — не мороженому, конечно, а пейзажам Миклашевич — и собиралась продолжить созерцание прекрасного, когда какая-то приземлённая мысль пробилась через несметную толпу эротических. Сашке что-то мешало. Что-то портило всю картину и никак не давало в полной мере ей насладиться, брезжа где-то на краю зрения, но Сашка никак не могла понять — что. Она медленно сморгнула пару раз, никак не желая расставаться с увиденным. — Саша?       Очередной самодовольный смешок окончательно выбросил Сашку из мира грёз. И она тут же чуть не хлопнула себя по лбу со всей дури, обозвав при этом идиоткой. Если не плавать в своих озабоченных фантазиях, то всё сразу же находится! В руках Альбина Игоревна держала плюшевый медведорюкзак. — Я прошу прощения, — Сашка вздохнула. Трудно быть дурой, — Верните, пожалуйста, рюкзак. Я клятвенно обещаю, что больше Вам не придётся его за мной подбирать.       Миклашевич только пожала плечами в ответ на призывно протянутую руку. — Это не так сложно, поверь, — Альбина обнажила зубы в улыбке-оскале, — К тому же, этот очаровательный медведь избавил тебя от необходимости задавать мне дурацкие вопросы. — Дурацкие вопросы?.. — Сашка недоумённо склонила голову. Иногда она вообще не понимала эту женщину… — Ну, как же! «Зачем Вы пришли?», «Что Вам нужно?», «Я Вас не звала!» и прочая ересь.       Сашке снова захотелось хлопнуть рукой по лицу, но на этот раз по Альбининому. Когда она уже закончит рушить это хрупкое равновесие между ними? Ей вообще когда-нибудь перехочется? — А без дурацких вопросов… — Миклашевич чуть прищурила глаза. Сашка вжала голову в плечи, наблюдая, как она проводит острым кончиком языка по верхней губе и продолжает тихим, вкрадчивым голосом, — А без дурацких вопросов ты сразу заметила, что я уже готова…       Сашка покраснела, как перезрелый помидор. Ужасно захотелось сказать какую-нибудь колкость в ответ, прогоняя из разговора эту неприкрытую двусмысленность, но язык почему-то не слушался. — А я ещё нет!.. — тихо булькнула Сашка в ответ, поражаясь тому, как внезапно она разучилась внятно говорить. — Ну, как сказать… К ужину, может, и нет, а вот к чему-то другому…       Голос Альбинин звучал с такой же откровенной похабностью, с какой она — видимо, пытаясь закрепить только что сказанное — провела рукой по Сашкиному предплечью. Сашка тут же покрылась испариной, не понимая, чего ей хочется больше — отдаться в волю этих прикосновений или в панике убежать куда подальше. Когда второй вариант, наконец, перевесил, Сашка отшатнулась и, выдернув из рук похитительницы своего несчастного медведя, попыталась захлопнуть дверь. — Спасибо за рюкзак, я Вам очень благодарна, хорошего вечера… — пулемётной очередью изо рта в попытке скрыться в глубинах своего номера.       Миклашевич только рассмеялась в голос, глядя на эти потуги, и в последний момент подставила мысок ботинка к косяку, не дав Сашке победно хлопнуть дверью. — Не геройствуй, — она улыбнулась, — Я буду ждать тебя в ресторане. Захочешь — приходи.       Когда Сашка появилась в ресторане отеля, Альбина уже ополовинила свой бокал вина и с вожделением косилась на сочный стейк, стоящий перед ней. — Приятного аппетита!       Сашкин голос прозвучал настолько самоуверенно, что Миклашевич даже дёрнулась от неожиданности. Сашка мысленно поставила галочку в список своих маленьких побед. И вторую, когда та одобрительно хмыкнула, внимательно осмотрев свободную шёлковую рубашку красивого молочного оттенка, и презрительно скривилась, глядя на джинсы. Вот Вам, Альбина Игоревна. Не всё же под Вас прогибаться. — Присаживайся, Сашенька! Я тебя уже заждалась… — голос Миклашевич снова сочился то ли мёдом, то ли ядом, и Сашка поняла, что всё-таки прогнулась.       «Она точно знала, что я приду!..»       Отвесив вдобавок к этой печальной мысли штук десять подзатыльников, Сашка что-то пробормотала в ответ, и, пытаясь замять неловкость, подозвала к себе официанта. Вышколенный мальчик тут же возник около их столика и учтиво поинтересовался, будет ли девушка то же самое, что и дама рядом с ней. Девушка скривилась. Спасибо, что не «её дама»! Тоже мне, высокий уровень обслуживания! — Нет. Мне, пожалуйста…       Заказав из чувства противоречия пасту с томатами — никакого мяса, мы не будем повторять за врагом! — и стакан минералки, здраво рассудив, что пить с Миклашевич себе дороже, Сашка тяжело вздохнула. Она вообще, во-об-ще не представляла, как закончится этот ужин и чем он, в целом, может обернуться. Она пыталась рассуждать на эту тему, пока собиралась, но в голове была только обезьянка, громко бьющая в свои тарелки. И звонкая пустота вокруг. — И чего ты такая смурная, девочка моя?       Голос Альбины Игоревны был как гром среди ясного неба. Опять эти её неприкрытые попытки совращения, на которые Сашка — естественно — больше не поддастся! Она сильная, смелая, матёрая, она даже не знает, что такое сдаваться… Она даже не знает, что такое «матёрая»! — Мы играем в молчанку? — Миклашевич усмехнулась, пригубив ещё вина, — Если да, то поверь мне, я выиграю. — Альбина Игоревна, я пришла сюда исключительно поужинать. Последний раз ела ещё перед самолётом. Так что, может быть, мы просто поедим? — Ну, давай. Давай просто поедим.       Миклашевич беззаботно пожала плечами и тут же переключилась на мясо в своей тарелке. И как у неё это получается?! Сашка чуть не задохнулась от возмущения, глядя, с каким аппетитом Альбина Игоревна ест свой стейк с кровью. Перед ней же были только грустные помидорки, которые она, вяло ковырнув пару раз, оставила умирать своей смертью. — Ты же, вроде, голодная? — Миклашевич вопросительно вскинула бровь. Какая же забавная дурочка. Ну, просто очаровательно! — Очень… Очень голодная!       Сашка закивала головой и принялась за пасту. Ни капельки она не голодная, конечно! Но был ведь план — не сдаваться, а значит надо есть макарохи… Но макарохи есться не хотели. Сашка, всё ещё для виду ковыряясь вилкой в тарелке, украдкой покосилась в сторону Альбины. Только для того, чтобы оценить положение вражеских войск и убедиться в своей победе! Но генерал и не думал сдаваться, преспокойно себе ужиная. Сашка собралась было снова возмутиться такой наглости, но вдруг зависла.       Миклашевич медленными, плавными, но удивительно твёрдыми движениями резала стейк. Стальной нож был будто продолжением её руки. Раз — надрез будто рукой хирурга. Сашка вздрогнула, вспомнив, что делали эти руки с ней. Два — тонкий пластик мяса отправился в рот. Сашка дёрнулась вслед за ним, к этим губам, которые целовали её несколько часов назад. Три — белая салфетка наскоро прошлась по бледной коже и, скомканная, полетела на стол. И Сашка уже готова была стать и этой салфеткой, и чем угодно ещё, лишь бы оказаться под этими сильными руками, тонкими губами, чувствовать это жилистое, худое, но такое манящее тело на себе… — Выпьем?       Низкий голос выдернул Сашку из транса, как рыбу из озера — удочка. И Сашка точно также была на поверхности, но держалась за острый крючок и отцепиться уже не могла. — Ты не хочешь со мной пить? — в глазах Альбины засверкали огоньки самодовольства.       Сашка только замотала головой, промычав нечто невнятное о том, что очень устала после перелёта. Помахала рукой в сторону стакана с минералкой и попыталась снова уткнуться в спасительную пасту. Какая там победа? Ей бы хоть в плен не сдаться. — Как хочешь, — Миклашевич покачала головой и пощёлкала пальцами официанту. Мальчишка тут же возник рядом, снова наполняя бокал, — Спасибо! — кивок головой официанту, — А я выпью. Здесь подают отличное Каберне, — это было адресовано уже Сашке.       И Сашка только успела кивнуть головой в ответ, когда ей снова дали бой. Альбина Игоревна нежно провела пальцем по ножке бокала, очертила ободок, словно это был и не бокал вовсе, и, придерживая его как самую большую ценность в мире, подняла к губам. И тут же расслабила руку, покачивая бокалом легко и развязно, грозя не то разлить своё отличное Каберне, не то разбить бокал к чертям собачьим. Сашка прерывисто выдохнула. Намёки она понимала хорошо. Но снова психовать и возмущаться не было никаких сил. Она опять смотрела во все глаза на Альбинины руки, чуть узловатые, с выступающими кое-где венками и никак не могла понять, что с ней такое происходит. Она фетишистка? У неё фетиш на руки? А если да, то может ли он быть на одни руки, совершенно конкретные, которые сейчас снова подносят бокал с вином к губам и… — Какие у нас с тобой планы на завтра?       Сашка нелепо дёрнулась, опять вываливаясь из мира своих грёз — и фетишей, судя по всему — и глупо захлопала глазами. Смысл сказанного доходил медленно и с трудом. И вообще, она ещё не насмотрелась! — Что? Простите, я не очень поняла… — Я просто рассуждаю, Сашенька. Пытаюсь вспомнить наше завтрашнее расписание и понять, чем мы с тобой успеем заняться до выставки. — В каком это смысле чем мы успеем заня… — Во сколько завтра выставка, кстати? В четыре? — Миклашевич, в очередной раз не дав Сашке даже договорить, подмигнула ей и покосилась на наручные часы.       Часы были мужские, громоздкие, с толстым металлическим ремешком. Сашка тихонько покосилась на собственные эппл-вотчи и украдкой вздохнула. «Бабка!» — Значит, до четырёх мы можем… — Ничего мы с Вами не можем и никуда мы с Вами не пойдём! — Сашка тут же ощетинилась, почувствовав очередную попытку покушения, — Мы с Вами друг другу кто? Родные, близкие люди, которые вместе по Москве гуляют? Нет! Обойдёмся этим ужином… И тем, что одновременно зайдём на выставку… И чтобы Вы вообще на другом конце зала от меня находились, понятно? — Чего ж тут непонятного? — Альбина Игоревна хохотнула. Воробушек стал в бойцовскую стойку — разве не прелесть? — И до выставки я Вас тоже не хочу ни видеть, ни слышать! Это Вам ясно, я надеюсь?       Боже мой, какие мы грозные! Альбина состроила умилённое лицо и покладисто закивала. — Хорошо-хорошо! Не кусайся только! — вскинула руки в примирительном жесте, — Не увидишь и не услышишь… Если только сама не захочешь этого.       Миклашевич ещё раз похабненько так подмигнула и, глядя на то, как снова вспыхнула Сашка, мысленно уже потирала руки. Чудесно, чудесно! Этот воробушек, маленькая глупая птичка, совершенно точно в её власти. Всё идёт, как должно… — Не волнуйся, — короткий кивок головой, — Я вообще уже ухожу. Ужасно хочется курить, представляешь?       Сашка попыталась съязвить в ответ, но язык будто прирос к нёбу. Она только смотрела, как Миклашевич, не глядя, кинула на стол пару красных купюр и вышла из ресторана прямо так, в одном пиджаке, в холодную московскую зиму. Сука! Сашка залпом осушила стакан воды и, как ошпаренная, бросилась наверх, в номер. — Да включайся же ты!       Сашка бежала в свой люкс, как в спасительную гавань, но, поднимаясь в лифте на пятый этаж, поняла вдруг, что спасения она не найдёт. Она капитулировала в этой войне. Её разгромили с огромными потерями, одновременно убили, взяли в плен и заставили подписать мирный договор. Причём, на своих условиях. Все пять чёртовых этажей перед Сашкиными глазами проносились картинки сегодняшнего ужина — и самым ярким пятном одна, которую из памяти уже не вытравишь. Миклашевич перекатывает между длинными, узловатыми пальцами бокал и смотрит на неё, раздевая этим своим взглядом. Эта сцена мерещилась, чудилась, виделась огромным полотном на каждом углу, в каждом закутке, во взглядах проходящих мимо людей. И Сашка не знала, чего ей хотелось больше — смеяться, плакать или дрочить. Но знала одно — ей до боли в кончиках пальцев необходимо было это зарисовать.       Чёртов айпад, как назло, был разряжен в ноль. Трясущимися руками Сашка поставила его на зарядку и, как сумасшедшая, принялась над ним колдовать. Как будто он быстрее включится от того, что она каждые две секунды тыкает в его экран! — Ну давай же, давай!       Всё, это уже клиника. Начала разговаривать с планшетом. Вслух! Пора бы уже гуглить адрес ближайшей психушки… Сразу после рисунка. Наброска хотя бы. Сашке до одури хотелось сделать пусть даже скетч, лишь бы не забыть то, что до сих пор стояло у неё перед глазами…       Через сорок минут с экрана планшета, собранные из тонких линий, на Сашку смотрели знакомые холодные глаза. Сашка судорожно вздохнула, не в силах оторваться от рисунка, и кулём повалилась на стоящий рядом диванчик. Она не фетишистка, она мазохистка! Это приносило и боль, и какое-то странное удовольствие. — Нет, это ненормально… Это ненормально… Это пиздец.       Столь редкая в её устах брань который раз уже вырывается сама собой после знакомства с этой женщиной… Сашка закрыла глаза. Было тяжело. И морально, и физически. На неё будто давило что-то огромное сверху, не давая вырваться, убежать. Оно сдавливало грудную клетку, затрудняя дыхание. Но чёртово сердце почему-то билось быстрее… и радостнее.       Сашка наощупь дотянулась до отельного телефона и набрала номер ресторана. Двойной виски в номер. Виски? Она же не пьёт крепкий алкоголь. Она же не пьёт виски. Да, двойной. И поскорее! Дрожащими, как у заправского алкаша, руками забрать бокал у официантки и закрыть перед её носом дверь. Видеть никого не хотелось. Хотелось побыть одной, порефлексировать… или сдохнуть. Сашка залпом залила в себя дозу спасительного вискаря и плюхнулась на ближайший пуфик. — Замечательно! Бухаешь прямо в коридоре — когда у тебя люкс на несколько комнат. Вся в мать!       Сашка снова закрыла глаза, пытаясь привести мысли и чувства в порядок. Она разбита, дезориентирована и деморализована. Вряд ли алкоголь поможет — только если спиться. Но почему-то — Сашка даже неловко икнула от неожиданности — огромный камень будто сдвинулся, и стало легче дышать. Жаль только вискарёк кончился. Но было ещё одно средство… Сашка глубоко вздохнула и подскочила на ноги, выходя из номера в коридор.       Оглянувшись по сторонам и убедившись, что точно никто не видит, Сашка снова заколотила в дверь. «Только бы уже вернулась!..» — крутилось где-то на задворках сознания. — Ты пытаешься её выбить?       Знакомый голос раздался прямо над ухом, когда несчастная дверь наконец открылась. Сашка, не устояв на ногах, привалилась к косяку, опираясь на него. Получилось, на удивление, даже красиво, будто бы так и должно было быть. — Я, конечно, найду, чем заплатить за порчу имущества, но давай оставим «Кемпы» в целости и сохранности! — Миклашевич осклабилась и склонила голову набок, внимательно глядя на Сашку, — Зачем пришла?       Сашка как-то странно вздохнула. Помялась, будто собираясь ответить, но промолчала. Лишь оглядела Альбину с головы до ног и удовлетворённо кивнула, мол, этот чёрный шёлковый халат Вам очень идёт. Мол, из дома привезли? — Мы опять играем в молчанку? — Миклашевич подозрительно прищурилась, — Или ты опять рюкзак забыла, а?       Сашка тихо хмыкнула. — Нет. Я забыла тебя…       И вдруг накрыла Альбинины губы своими.