Пташка

      Нет, пробуждение нельзя было назвать «неудачным». Больше подходили такие эпитеты, как «отвратительное» и «мерзопакостное». Голова болела так, как будто её кто-то чем-то просверлил. И, вдобавок, засунул в неё маленькую такую, очаровательнейшего вида музыкальную шкатулочку с очень, очень бесячей мелодией внутри. Сашка с трудом сглотнула, чувствуя, как по пересохшему горлу катится слюна, и в очередной раз попыталась продрать глаза. Попытка, наконец, увенчалась успехом. Стараясь пробиться через невесть откуда взявшиеся пелену и песок в глазах, Сашка никак не могла понять: если она вчера напилась, — а она определённо вчера напилась, — то почему нигде не слышно громких, разгневанных криков матери? Ольга Борисовна искренне считала, что бухать, как чёрт, в семье Старцевых позволено только ей. А потому каждый раз, когда дочь приходила домой подшофе, — что и так случалось крайне редко, — разражалась праведным гневом адепта великого бога ЗОЖа. Так что такое Сашкино состояние мать пропустить точно не могла! Но пропустила. Что-то здесь было точно не так.       Сделав это поистине гениальное умозаключение, Сашка немножечко погордилась собой и — наконец — справилась со своим в край распоясавшимся зрением. И тут же нервно икнула. Собственная рука, которой она планировала пошевелить, чтобы размять затёкшие конечности, не пошевелилась. Как в плохой мелодраме. Сашка ещё раз икнула, разглядывая длинные, узловатые пальцы с коротким маникюром, пытаясь понять, чья это рука и откуда она здесь взялась, когда воспоминания решили вернуться в её многострадальную голову единой, сшибающей всё на своём пути волной…       …тонкие губы, только что целовавшие её, вдруг пребольно кусают и отстраняются. Сашка только было собирается возмутиться, как сильные руки хватают её за полы рубашки и затягивают внутрь номера, громко хлопая дверью. И вот она уже не чувствует собственных ног, словно в мгновение ока оказавшись на широкой кровати — белоснежно-белой и накрахмаленно-хрустящей. А те самые губы проходятся по ярёмной впадине, оставляя чуть влажный след за собой. Сашка только коротко, прерывисто выдыхает, когда пуговицы на её блузке расстёгивают одну за одной и оставляют ещё один рваный не то поцелуй, не то укус на груди. Ещё один вдох — и застёжка на джинсах рвётся вниз. Выдох — и туда, где уже завязался узел желания, где уже всё горит и трепещет, проникают пальцы. Прямо так, не снимая джинс, только чуть расстегнув их. Сашка снова дышит-дышит-дышит и извивается, как чёртов удав, пытаясь подстроиться, желая получить больше. Ей так мало, так мало-мало-мало в этой предательски неудобной позе, но над ней будто специально издеваются. И оттого — с каждым новым прикосновением пальцев к клитору — стоны становятся всё громче. И всё отчаяннее. Потому как Сашка отчаянно хочет не кончать. И тут же кончает, с силой сжав ту ладонь между бёдрами. А потом кончает снова. И снова. И ещё четыре грёбанных раза, а после позволяет раздеть себя окончательно и, обессиленная, засыпает под довольные смешки над собственным ухом…       Сашка глухо, протяжно застонала, разом вспомнив и кто она, и где, и как здесь оказалась, и чья рука, полночи обнимавшая её за плечи, покоится сейчас на подушке рядом. Голова тут же заболела ещё сильнее. Осознание произошедшего свалилось как-то предательски внезапно. Сашка не была к такому готова. Сашка совершенно, абсолютно точно не была готова проснуться сегодня в объятиях Альбины Игоревны.       Девушка, чертыхнувшись сквозь зубы, попыталась вывернуться из таких ненужных объятий, попутно прокручивая в голове мысль, — а ненужных ли?.. — когда вдруг почуствовала, что рука, доселе спокойно лежащая рядом, опустилась на её плечо. Сашка хотела было вскинуться и снова начать покрывать всё и вся мужскими половыми органами (потому что слово «хуй» девочки-фиялки вслух не произносят), но над ухом вдруг прозвучало хриплое со сна: — Куда собралась?..       Сашка шумно выдохнула. «Сука, сука, сука!» — Альбина Игоревна… Отпустите.       И неважно было, что всего пару мгновений назад она раздумывала над тем, чтобы прекратить попытки встать с постели и остаться нежиться в этих тёплых руках. Неважно. Так хотела она сама — а останавливать себя этим абсолютно наглым, бесстыдным, похабным (и, чёрт возьми, приятным) движением она не просила. Это, как и всегда, «захотели» за неё. Какая наглость! Какой кошмар! Как ей могут предлагать подобное! — Не отпущу.       Низкий голос снова вырвал Сашку из роя праведных — почти — мыслей. Милашевич приподнялась на локте и повела рукой, всё ещё лежащей на Сашкином предплечье, ниже. — Не отпущу… А зачем?       Нет, Сашка совершенно не хотела опять истерить. Не хотела раскидываться какими-то громкими тупыми словами и снова выставлять себя дурой в этих насмешливых серых глазах. Потому что, ну, сколько можно? Она взрослый адекватный человек, который из любой ситуации может выйти с достоинством. Даже из такой… пикантной. Если, конечно, можно было назвать всего лишь «пикантной» ситуацию, в которой она абсолютно голая просыпается в постели этой… Этой… Этой! В общем, Сашка абсолютно точно не собиралась впадать в очередную идиотскую истерику… И впала. Под удивлённым взглядом Альбины Игоревны она что-то кричала про свою гордость и честь, про то, что она «не такая», кидалась в женщину подушками и даже пару раз попыталась её ударить по плечам и рукам… Но в итоге была этими же руками и перехвачена. — Ну куда, куда ты всё время пытаешься убежать?.. — Альбина хрипло усмехнулась и, не удержавшись, подула за ушком, опаляя горячим дыханием нежную Сашкину кожу. Но, наткнувшись на недовольное лицо девушки, тут же перевела всё в шутку, — Как будто я тебя тут силой держу.       Миклашевич тихонько рассмеялась, всем своим видом показывая, что, мол, гляди-ка, я не монстр, я просто шучу, но осеклась. По Сашкиному взгляду было отчетливо ясно, что шутку она не оценила. — Альбина Игоревна! — она в очередной раз вывернулась из объятий и отползла по постели дальше, на безопасное расстояние, — Я Вас, кажется, уже попросила! Прекратите, пожалуйста, эти игры. Я ухожу к себе. Дайте мне спокойно собраться на выставку. — Радость моя, до неё ещё четыре часа… — И я хочу провести их без Вас!       Светлые глаза напротив только странно сверкнули. И Сашка, не без труда выбравшись с постели и наскоро натянув на себя одежду, выскользнула в коридор, наконец отпущенная их хозяйкой. Хотелось напиться.       Два с половиной часа, проведённые в гордом одиночестве показались Сашке сказкой. Она так и не напилась, но зато навернула два круассана в одно лицо, досмотрела новый сезон очередного сериала, под который так круто страдается, и отправила целую простыню крайне интригующих сообщений единственной подруге Кате. Рассказать всё, как есть, она не решилась даже ей. Нет, Катюха была своим человеком и вообще святой женщиной, и пережили они на двоих с Сашкой много и много всего… Но Сашка осуждала сама себя. Она никак не могла понять, что она чувствует к Миклашевич (и чувствует ли что-то вообще), и никак не могла принять это странное желание тянуться к человеку, который с ней, как с собачкой — то приблизит, то прогонит. А если ты не принимаешь себя сам, то никакая святая женщина Катюха тебя не примет. По крайней мере, так казалось Сашке.       И потому, когда она в последний раз посмотрела на себя в зеркало, — отражение удовлетворённо кивнуло в ответ, явно оценив серебрянного цвета платье из тонкой шерсти, — Сашка только укрепилась в решении, что всё это нужно заканчивать. Она переживёт эту чёртову поездку, постаравшись как можно меньше контактировать с Альбиной Игоревной, а потом и вовсе разорвёт это странное общение. В конце концов, в Москву она приехала ради гения столичного художника Демьяненко, а не ради какой-то бабки с кучей тараканов в голове. Даже если эта бабка её сюда и вывезла. — Собралась?       Сашка вздрогнула и тут же обругала себя за тупость. Она уже захлопнула дверь номера и даже успела сделать шага три по направлению к лифту, с головой погрузившись в телефон и не видя ничего перед собой, когда уткнулась прямо в черную ткань дорогого пиджака. Носом. И услышала откуда-то сверху этот знакомый издевательский тон. — Ты, наконец-то, сделала это вовремя, — Миклашевич криво улыбнулась.       Она стояла поперёк коридора, в этом своём очередном костюме-тройке и поигрывала длинным бордовым галстуком. И выглядело это чертовски сексуально, несмотря даже на то, что на лице Альбинином отражались все страдания человека, проведшего в ожидании целую тучу времени. Бедная женщина, одному Богу известно, сколько ждала эту красотку! — Можно пройти? — Сашка сглотнула, глядя, как тонкий шёлк галстука подлетает вверх и тут же накручивается на кулак. Это была самая сексуальная бабка из всех, что она знала. — Конечно, можно! — Альбина выдала ещё одну улыбку, больше похожую на оскал, и согнула локоть в приглашающем жесте.       Сашка задышала, как обиженный ёжик. — Альбина Игоревна… — Да? — Будьте добры, идите нахуй!       Раунд! Под ошарашенным взглядом светлых глаз Сашка, чувствуя себя бегуном на дистанции, рванула к лифту. У неё был всего один шанс сбежать, пока причина всех её метаний переваривала услышанное, и она не собиралась его профукать. Но лифт, видимо тоже шокированный таким поведением, встал на вражескую сторону. Разве так сложно доехать до пятого этажа?!       И когда спасительный «дзынь» лифта наконец раздался, Сашкин локоть схватили цепкие пальцы, а над ухом раздалось томное: — Ну что, поехали?       Задолбалась. Как же она задолбалась. Глаза уже не закатывались, потому что дальше закатывать их было некуда. — Отпустите меня, пожалуйста, — Сашка, брезгливо поморщившись, стряхнула с себя руку и обернулась к Миклашевич, — Никуда я с Вами не поеду. Спасибо Вам большое за билеты и всё такое, но дайте мне, пожалуйста, от Вас отдохнуть.       Чёрная бровь взлетела, изумлённо выгнувшись, и Сашка тяжело вздохнула. — Можно мне хоть куда-то сходить без Вас? Хотя бы посмотреть работы любимого художника… — Можно. Конечно, можно, — Альбина Игоревна покладисто кивнула, отходя на пару шагов, но тут же снова плюнула ядом в несчастную Сашку, только успевшую поверить в своё счастье, — Но мне почему-то кажется, что билеты оформлены на мою фамилию… — Вообще-то!..       Сашкин голос в праведном гневе сорвался, что вызвало очередной ехидный смешок Миклашевич. Сука! Какая же она сука! — Что-что? — Вообще-то… — Сашка толкнула Альбину в плечо, отодвигая её ещё дальше от себя. Вам так можно, а нам нет? Чёрта с два, — Вообще-то, я могла сама купить себе билет на выставку! — Вообще-то я знаю, что все билеты закончились ещё два месяца назад! — тон в тон.       Сашку обожгло этой фразой, будто взрывной волной разорвавшейся гранаты. Она задохнулась от нахлынувших чувств и мыслей, с бешеной скоростью прокручивая их в голове… Пока не зацепилась за одну. Самую яркую, тремя восклицательным знаками мигающую на краю сознания. И самую страшную… — Это Вы настолько давно за мной следите?!       Миклашевич зависла на пару секунд, переваривая вопрос, и вдруг заливисто расхохоталась. Сашка недоумённо нахмурилась, глядя, как эта ледышка заливается искренним смехом. — Я сказала что-то смешное? — Очень! — Миклашевич, отсмеявшись, покачала головой, — Начнём с того, что я вообще за тобой не слежу. Это во-первых. А во-вторых… — она вдруг замерла и, бросив пристальный взгляд на Сашку, медленно провела языком по губам. Сашка вздрогнула, — …а во-вторых, ты правда считаешь, что у меня нет в Москве знакомых, которые могут достать билеты для меня и моей девушки, даже если их уже нет?..       Сашка почувствовала себя словно в бане. Лоб покрылся испариной, будто вокруг было градусов пятьдесят, а дышать стало труднее. Что это было? Признание? Или очередная шутка? Что это, чёрт побери, было? Что?! Пойти в атаку было проще, чем раздумывать над причинами Альбининых поступков. — Вы там ничего не перепутали? Нет? — она помахала рукой перед лицом Миклашевич, — С каких это пор я Ваша девушка?       Альбина усмехнулась и, снова врубив в себе режим «Кошка», положила руку на Сашкину талию, притягивая её к себе: — Мне казалось, ты вчера сама ко мне пришла… — тягучим, бархатным шёпотом на ушко.       Сашка покраснела, как рак, и, выдав парочку не то слов, не то полувздохов, вдруг вывернулась из Альбининых рук и запрыгнула в смиренно ожидающий лифт. И, когда двери уже почти закрылись, оставляя Миклашевич стоять в коридоре их грёбанного пятого этажа, крикнула ей из кабины: — Вчера было вчера, а сегодня — это сегодня! — Гениально… Гениально, блять! — выдохнула Миклашевич, глядя на закрывшиеся двери.