Световое загрязнение

Когда мы выходим в коридор, двери лифта медленно закрываются за нашими спинами, свет внутри выключается. Обернувшись, я успеваю заметить там темноту. Она напоминает мне кое-о-чём. Так что я, пожалуй, перескочу немного назад, снова нарушив порядок событий, и расскажу вам о нас с братом и Элли. Я в то время ещё была подростком – не взрослой, но и не ребёнком. Меня не пускали на фильмы категории R, но мой старший брат, уже переросший пубертатный период, начал воспринимать меня по-другому. Нет, наши отношения почти не изменились. Просто мы стали чаще разговаривать о некоторых вещах. Он приходил в мою комнату поздно вечером, ловко пробираясь во мраке среди разбросанных на полу книг. Садился на кровать, придавив одеяло, и теребил уголок моей подушки... Я смотрела снизу вверх прямо в его поблёскивающие в темноте глаза. Так мой брат казался странным, мрачным, даже жестоким. Те вещи, о которых он мне рассказывал – тоже. – Знаешь, я бы не советовал тебе расти. Мир взрослых – иной. В нём нет ничего настоящего – ни любви, ни доброты, – шептал он мне доверчиво. Глаза, казалось, темнели ещё больше, показывая непроглядный мрак. – Этот мир давно прогнил, в нём каждый заботится лишь о собственной выгоде, и ни на кого нельзя надеяться. Ни на кого, поняла? – спрашивал он, открывая четырнадцатилетней мне жестокую истину. – Всегда будь начеку, сестрёнка, – говорил он, прикрывая тёмные глаза. Ещё он рассказывал мне об Элли. О той самой Элли, что каких-то полчаса назад кричала, что с моих мокрых после ванной волос падают капли и что я слишком поздно ложусь спать. Не то чтобы моя мачеха не любила только меня, нет. Она просто ненавидела девочек. Всё, что ассоциировалось с существами женского пола моложе шестнадцати лет, вызывало у неё если не припадок ярости, то приступ тошноты точно. Вообще-то её можно было понять. Собственная дочь, которую она обожала, из которой старательно создавала улучшенную версию самой себя, положив на это пятнадцать лет жизни, сбежала из дома. И больше Элли никогда её не видела. Она любила её, как говорил мне брат, с которым Элли была достаточно откровенной, любила больше жизни, а та плюнула ей в душу. Меня бы это тоже разозлило. Кроме того, братец поделился со мной рассказом о том, как в средней школе до Элли домогались одноклассницы. Она поведала ему о своём отвращении к их потным телам, когда они подкарауливали её в раздевалке после урока физкультуры, к их длинным волосам, французскому маникюру, тонким голосам. Но после всех этих потрясений Элли не сдалась. Она боролась, сама создавала свою судьбу, не ждала никаких знаков и подсказок. Она была сильной, определённо сильной личностью, пусть это и не принесло ей счастья. И выйдя замуж за моего отца, она сразу же невзлюбила меня… со всеми вытекающими. Понятное дело, я её возненавидела. И выросла абсолютно полной её противоположностью.

***

Коридор всё тянется и тянется. Мне это начинает надоедать. Заложники идут впереди, держась друг за другом. Парочка соприкасается ладонями, Любопытный, возглавляющий цепочку, улыбается. Очкастая, которой не повезло идти последней, дрожит, когда я упираю ей в спину дуло автомата. Мы останавливаемся ненадолго у большого панорамного окна. Тишина… Кажется, будто в здании никого уже не осталось, хотя, наверное, все действительно сбежали, пока мы поднимались. Эвакуировались, спрятались, боясь меня с автоматом. Удивительно, какое действие оружие производит на людей. Ещё один факт. Я покачиваю тяжёлым автоматом, мельком жалею, что не имею помощника, чтобы держать его по очереди, и смотрю в окно, на небо. Солнце уже скрылось, несколько лёгких облаков парят на горизонте. Как же повезло, что сегодня чистая ночь, и можно будет спокойно наблюдать звёзды. Определённо, это хороший знак судьбы. Мне нужно продолжать. Оторвавшись от неба, я гляжу вниз. И неожиданно понимаю, куда делись все люди из здания. Там, на площадке перед башней – толпа. И она тянется вокруг, окружая. Десятки машин, сотни, даже тысячи людей, которые с такого расстояния кажутся мелкими, как какие-нибудь микробы. Зачем они все пришли? Делать им, что ли, нечего? Возможно, в этой толпе сейчас стоит Эмбер-Сивилла. А с ней моя сестра-по-закону.

***

Она назвала мне своё имя, но я не слушала. Для меня она Элли-2, новая, улучшенная версия. Она поправила идеально уложенные пряди волос рукой с аккуратнейшим маникюром и вздохнула: – Тяжело же было за тобой гоняться. Я молчала, нет зная, что ответить. Боже, что же мне тогда было делать? Судьба, как нужно было распорядиться этим твоим подарком? Как я должна была поступить дальше? Она уселась за наш столик в маленьком кафе, где подавали отличное какао и пирожные – Эмбер-Сивилла не прогадала, выбирая именно это место для перекуса. Элли-2 потеснила её, устраиваясь напротив меня, толкнула под локоть, заставила уронить зажжённую спичку в стакан с кофе. – Эй! – воскликнула гадалка. – Я куплю тебе новый, – успокоила её Элли-2. – Мне огонь жалко! Я молчала, неотрывно глядя на Эмбер-Сивиллу, ждала инструкций, совета или знака – чего угодно. Но её тогда больше волновала судьба наполовину обгоревшей спички, плавающей в кофе. Элли-2 улыбнулась, растягивая тонкие губы. Так её мать улыбалась моему отцу и брату. Она – идеальная копия, как и задумывала Элли-1. Каждый раз, когда я замечала за собой один из жестов своей мачехи или слышала в своём тоне нотки её голоса, мне становилось страшно. Для неё же быть такой похожей на мать – нормально, абсолютно. И я готова была поспорить, характер у неё точно такой же. Разве что, она, наверное, не ненавидела девочек. Элли-2, всё ещё улыбаясь, сказала мне: – Ты была с ней в последний год? Я помотала головой. – Ты знаешь, отчего она умерла? – Рак мозга… – А твой отец? – Автомобильная катастрофа. – А твой брат? – Теракт в торговом центре. – Эй! – снова воскликнула Эмбер-Сивилла, пытаясь выловить из чашки спичку, не замарав пальцев. – Ты не говорила, что вся твоя семья умерла! – Ты не спрашивала, – ответила я, отпивая немного какао. – И ты не была рядом со своей матерью, когда у неё был рак мозга? – Она была моей мачехой. И нет, не была. Я уже пять лет не видела никого из них. – Но почему? – спросили они в унисон. Я ответила: потому что один предсказатель пять лет назад сказал, что я могу принести своей семье кошмарное несчастье. Что мне лучше держаться от них подальше, иначе будет плохо, очень плохо. Что моё присутствие – как бомба с часовым механизмом. Последовав этому знаку судьбы, я сбежала из дома. Уехала, навсегда попрощавшись с родными. Я не хотела сделать им плохо, даже невольно. Правда, я всё равно пережила их всех.

***

Двери лифта тоже стеклянные. Они открываются медленно, и я успеваю посмотреть на лицо Любопытного, которое отражается в них. Он действительно улыбается. Вот же странный… Насколько я знаю, заложникам улыбаться не положено. Они заходят в лифт по одному, я снова последняя. Прижимаются к стеклянным стенам, закрывая обзор, и мне приходится оттеснить их. Самой посмотреть хочется. Для этого я немного грубо толкаю их стволом автомата, и Очкастая, когда металл прикасается к ней, чуть не падает в обморок. Парочка отходит к панели с кнопками, всё ещё держась за руки, Любопытный терпит тычок дула, продолжая улыбаться. Мне бы спросить, что его так веселит, но нельзя. У панорамной стены остаётся только Особо Нервный Парень. Он неотрывно смотрит вниз, туда, где собралась толпа. Мы стоим близко, почти соприкасаясь локтями. Я вижу, как он кусает губы, сильно, до крови, стекающей по подбородку, и слышу, как быстро бормочет что-то. Ну и заложники у меня… Один страннее другого. Я говорю Парочке, чтобы нажали на кнопку сто девяносто четвёртого этажа. Ещё немного оттесняю Особо Нервного, и он смотрит на меня широко распахнутыми от ужаса глазами. Рот приоткрыт, он тяжело дышит, нижняя губа в крови. Он слишком напуган. Мне это не нравится.