P.S. твой любимый Ви/зави.

Отец был, как всегда, эмоционально сдержан, но всё равно в его голосе начинали дребезжать нотки. Он не такой, как я, когда я злюсь. Я могу быть очень взрывным: швырять вещи, кричать и даже что-то разбить. А ещё эта странная солёная влага так и просится хлынуть из глаз. Отец говорит, что это слёзы, и чтобы я научился их сдерживать и ни при каких обстоятельствах не показывать. Нельзя. Отец продолжает наставлять, а я смиренно лежу, и мне так больно смотреть в потолок. Этот люминесцентный свет всегда неприятно режет глаза, а иногда — до тех самых слёз, синоним которым «нельзя». Он будто специально проникает даже сквозь закрытые веки, словно они из тонкого пергамента. А всё потому, что моё тело и голова чаще всего зафиксированы, и я часами лежу с этими воткнутыми трубками, через которые в меня вливают какую-то мутную жидкость. После неё мне всегда плохо. Плохо так, что выворачивает всё нутро наизнанку. А ещё мне дают какие-то очень странные препараты. После них со мной происходит что-то непонятное: я могу совершать всякие «ментальные штуки». Например, передвигать предметы или отключать сигнализацию, которая срабатывает, опять же, из-за меня. А ещё я очень люблю взрывать эти люминесцентные лампы до самой мелкой крошки. Но после каждой такой выходки почти всегда идёт кровь из носа или, что ещё хуже, я проваливаюсь куда-то в темноту. Они говорят, что это обморок и что в моём случае это нормально. Правда, одному Намджуну, как мне кажется, не нравится, когда я так внезапно шлёпаюсь без чувств. А всем остальным всё равно. Я часто за ними наблюдаю и чем чаще, тем больше убеждаюсь: они — как роботы. Нет, они, конечно, улыбаются и даже шутят (правда, совсем не смешно), и даже проявляют некую заботу, но это всё ненастоящее. Они — те же сосуды, наполненные всего лишь наполовину. Когда мне очень грустно в такие дни, особенно хочется домой. Заниматься теми вещами, которые здесь строго запрещены. Дома хорошо, даже когда очень плохо. Дома я могу отвлечься и посмотреть кино или послушать музыку. Ту, что под запретом для всех, но не для меня. Но больше всего мне нравится лепить или вырезать что-нибудь из камня или дерева. Это единственное, что помогает не сойти здесь с ума. И то — только в отведённое время и только в кабинете у отца. Такое правило. А правила нельзя нарушать. И в то же время я не понимаю: почему мне так много всего нельзя? За мной всегда следят — вон за той зеркальной стеной. Я считаю это очень глупым, особенно когда я об этом знаю. Я не раз видел ту комнату по ту сторону: многочисленные экраны, разное оборудование. Я ведь могу сидеть тихонько с ними там и не мешать. Смотрите! — хочется сказать. Я же открыт для вас. Очень стараюсь делать всё, о чём вы меня просите. Значит, я хороший мальчик! Они же хотят меня таким видеть? И я стараюсь изо всех сил. Только бы закончились эти пытки. Хочется снова лить эти слёзы. Потому что обидно. После них всегда легко. Перестаю на них ругаться — правда, только в своей голове. Ведь мне нельзя открыто проявлять свои чувства и эмоции. Я должен всегда и во всём себя контролировать. Быть как все. А быть как все, если честно, несложно. Но так не хочется. Не хочу быть сосудом, наполненным всего лишь наполовину. Моя комната с номером «Вох‑7». Мне тут больше нравится: здесь не так, как в других процедурных. Не так страшно. Тут даже есть окно. Я люблю забираться на этот узкий подоконник и сидеть часами, смотреть в небо. Там столько всего можно увидеть, оно всегда такое разное. Часто я именно так черпаю свои идеи, а после в кабинете у отца всегда появляется какая-нибудь новая фигурка. Наконец-то выключают свет. Пальцы начинают болеть. Приходится разминать — всё потому, что сегодня я так и не смог ничего вылепить: меня постоянно тошнило, пришлось весь день пролежать. Но так хочется, несмотря на комендантский час. Может, если я тихонько, совсем незаметно, вылеплю всего одну небольшую фигурку, то смогу успокоить этот тремор в пальцах, и мне обязательно полегчает, и я смогу хотя бы пару часиков поспать. Я спрыгиваю с подоконника и очень тихо, почти на носочках, выхожу из комнаты. Я знаю, куда идти, даже с закрытыми глазами. Этот дежурный всегда так крепко спит. Подхожу к нему ближе, и меня пробирает смех от громких хрюкающих звуков, которые вылетают со свистом. Зажимаю рот ладошкой, чтобы не засмеяться вслух. Перевожу взгляд на панель наблюдения — я знаю, какие кнопки нажать, чтобы отключить камеры на нужных этажах. Что я, в принципе, и делаю. Лестницу прохожу беспрепятственно. Осталось проскочить ещё одну приёмную — и всё, я на месте. Сетчатка моего глаза вписана в ключ двери. Главное — вовремя сбросить сигнализацию. Но и это не проблема: я же очень наблюдательный ребёнок. Всё вижу, всё замечаю, а ещё лучше — запоминаю. В холле такая же тишина, как и всегда в это время. И правда, все такие послушные: живут по расписанию и никогда не нарушают правил. Вот скукота. Наконец-то я близок к цели. Ликую. Я в предвкушении творить! Но вот прямо сейчас я слышу звуки, очень похожие на всхлипы. Нет, наверное, мне просто показалось. И всё же замираю. Прислушиваюсь… Боюсь даже вздохнуть. Тишина. Ну нет. Упрямо мотаю головой. Я уверен, что слышал. И вот я иду уже совсем в противоположную сторону. Иду всё так же крадучись, и вот опять я слышу всхлип… такой тихий, что можно было бы и не обратить внимания. Но вот незадача: у меня есть одна ярко выраженная особенность. Я могу слышать запахи других сверхлюдей. Они такие тоненькие, еле уловимые, но они есть у каждого. И это определённо был ребёнок. Пахло чем-то очень вкусным и сладким — от этого рот сразу наполнился слюной. Я стою прямо перед дверью, и меня охватывает волнение — даже ладони вспотели. Тревожно. Поднимаю голову, смотрю на табличку: «Вох‑19». Дверь немного приоткрыта. Захожу тихонько, чтобы ни в коем случае не напугать, и тихо закрываю дверь за собой. Всхлипы внезапно прекращаются. — Кто тут? — слышу встревоженный голос. Здесь очень темно. И сразу становится всё понятно: почему ребёнок плачет. Он напуган, как и я когда-то. Потом к этому привыкаешь, даже к этой звенящей тишине. — Не бойся, — шепчу я очень тихо. — Меня зовут Тэхен. В ответ — тишина. — А тебя как зовут? И всё же после недолгой паузы и копошения наконец-то мне отвечают: — Мне нельзя тут ни с кем говорить. — Ты послушный мальчик. Это хорошо, — констатирую я. — Я могу, конечно, уйти, но ты опять останешься один и будешь ещё очень долго плакать. А потом у тебя начнёт голова болеть и, что ещё хуже, тошнить. Слышу, как шуршит одеяло. Вижу еле уловимый силуэт, как он садится на самый край и свешивает ноги. Судя по позе ребёнка, подмечаю — ему страшно. — Что это за слово такое? — Какое? — не сразу понял я. — Плакать. Кажется, ты так сказал. — Плакать — это слёзы, что льются из твоих глаз. — Слёзы… — слышу удивление в голосе. — Так вот как называется моя болезнь? Слёзы? — Нет, слёзы — это не болезнь. Они обычно льются из-за сильных пережитых чувств. Отец говорит, что они бывают из-за смены эмоционального состояния и вместе с плачем происходят изменения в организме. Если честно, я и сам не понимаю, как это работает. Отец всегда говорит о вещах, в которых я мало что понимаю. — Странный ты какой-то, Тэхен. И слова твои тоже странные. — Да, есть такое. Мне все так говорят. И наверное, я не был бы здесь, если бы не эти странности. Так как тебя зовут? — Меня зовут Чонгук, — робко отвечает ребёнок. — Чонгук. Мне нравится твоё имя. Чонгук… — повторяю ещё раз. — Красивое. Я делаю ещё пару шагов ближе, не спеша, чтобы не напугать, и тут вспоминаю, что у меня есть стилус с фонариком — тот, которым отец так любит подсвечивать то один, то другой глаз. Разозлившись однажды, я всё же забрал его, правда, незаметно. Думал, на этом прекратятся мои мучения, но ошибся. Появился потом другой стилус. — Чонгук, не пугайся. Я не страшный, если что, — и в этот же момент, пока говорю, нажимаю на кнопку и направляю луч света себе в лицо. Очень широко улыбаюсь, во всю мощь своей улыбки, что даже щёки заболели. — А вот и я. Та-да-аа-м! Корчу ему смешную рожицу и вываливаю язык набок. Чонгук рассмеялся, качнувшись со смеху, слегка запрокинув голову. Подмечаю, что у него очень красивый смех. Нужно чаще смешить этого крольчонка. — Ты всё ещё меня боишься? — Нет, — в голосе слышится всё больше уверенности. — Тэ-хен? — зовёт он. И мне так нравится, как моё имя звучит в его манере. — Что? — отвечаю я, а в голосе моём слышна улыбка. — Ты можешь ко мне подойти ближе? — Конечно. Уже иду. «И я пошёл… Кто бы мне сказал, что уже тогда я пошёл навстречу своей не самой лёгкой судьбе». Вот и я наконец-то могу увидеть своего нового друга. Он, наверное, моих лет. И глаза у него такие огромные — в них можно просто утонуть. Как по мне, он очень красивый ребёнок. Улыбка такая добрая. Излучается даже в уголках его глаз. Неподдельная и даже очень настоящая. Я таких не видел, и это было так непривычно. — Ну привет, — встаю напротив и протягиваю свою ладонь. Он смотрит и не понимает, что ему нужно сделать. — Точно! — выдаю я, хлопнув себя рукой по лбу. — Так здороваются в основном парни. Это я видел в каком-то фильме. — Да? — очередной раз удивляется Чонгук. — Я ни разу такого не видел. Несмело и очень мило, со смущением он всё же протягивает мне свою руку, и я в ответ пожимаю, но более уверенно. — Чонгук, приятно познакомиться. Будем с тобой дружить? — Будем. — Радостно мне отвечает, и мы захихикали, пожимая друг другу руки, тем самым скрепляя приветствие и дружбу. Мы залезли под одеяло и накрылись с головой. Не помню, сколько мы так пролежали. Говорили долго, в основном, конечно, больше я. Чонгук оказался хорошим слушателем — с большим удовольствием слушал, что я рассказывал. Задавал, в свою очередь, нужные и правильные вопросы. И я его учил, как правильно себя вести, чтобы в будущем его не кололи и не пичкали таблетками в таком количестве, как меня. Я его предупредил: чем больше он будет сопротивляться, тем больнее ему будут делать. Я почему-то был уверен, что сюда он попал по той же причине, что и я. А потом этот ангелочек заснул. Я ещё какое-то время просто смотрел, как он спит. Такой спокойный и безмятежный. Нашёл мою руку и крепко прижался своей щекой. Мне так много нужно ему ещё рассказать, а он уснул. Устал, малыш. Его непослушные волнистые волосы упали на глаза, ну а я аккуратно, чтобы не разбудить, убрал их за ушко. Вот так у меня появился свой сверхчеловек. А может, мы с ним другие. Или вообще с другой планеты, и больше таких, как мы, нет. Всё может быть. Я вышел тихо. Очень старался не разбудить. Под подушкой я оставил свой фонарик. Знаю, что ему будет ещё не раз страшно. Я должен был хотя бы что-то сделать, чтобы облегчить его нахождение здесь. Пока я шёл к себе, поймал себя на мысли, что мои пальцы перестали болеть и трястись. Всего лишь приятно покалывала именно та рука, которую держал Чонгук, когда засунул её под свою пухленькую щёчку. Я поднял её к лицу и втянул запах. Она правда очень вкусно пахла. Я так и уснул — с рукой, прижатой к носу, чтобы подольше дышать чем-то очень знакомым и сладким. Но я так и не смог вспомнить — чем. — Тэхен, вставай. Опять этот ненавистный голос. «Тэхен, вставай. Пора принимать эти чёртовы таблетки» — мысленно перекручиваю фразу в своей голове, искривляю её, чтобы стала моей. — Ещё чуть-чуть, — мычу я недовольно в подушку. — Поздно лёг? — Нет. Просто хочу ещё немного поспать. Но кому есть до этого дело? — уже тише бурчу я. Приходится вставать, чтобы не вызвать лишних вопросов. Отцу докладывают обо всех моих действиях — чуть ли не детально и дословно. Что я говорил, как себя вёл, какое у меня настроение. И так далее по списку. Скидываю одеяло, иду в уборную. Перед этим показываю языку — мол, проглотил таблетки. Умываюсь и вспоминаю ночное происшествие. Сам себе улыбаюсь. У меня теперь есть друг. Друг Чонгук. Возникает острая необходимость его увидеть. И чем быстрее — тем лучше. После всех утренних процедур появляется свободное время. Я иду к отцу в кабинет. Мне нужна причина, чтобы улизнуть к Чонгуку. Интересно, если я попрошусь к нему, вызову ли подозрение — откуда я узнал про него? Немного подумав, передумываю. Нет. Пусть лучше никто не узнает. Что-то подсказывает мне: так будет правильно. Захожу в кабинет. Отец сидит за своим столом и моделирует какой-то орган. У него всегда такой серьёзный и строгий вид. Каждый раз убеждаю себя, что это его нормальное состояние. — Доброе утро. На меня смотрят без особого интереса. Отец продолжает возиться с органом, очень похожим на печень. — Доброе утро. Почему ты не выспался? Кто бы сомневался. Ему уже всё доложили. — У меня опять болели пальцы. — Я всё же решаюсь спросить снова: — Отец, почему нельзя хотя бы ночью иногда лепить? Никто же не увидит. У меня есть в этом острая необходимость. — Голос почти жалостливый. Поднимаю обе руки, но на меня даже не смотрят. — Они правда очень сильно болят. — Тэхен, мы уже говорили об этом. И не раз. Дождись реабилитации. Дома будешь делать что хочешь и когда захочешь. Разве я говорю с тобой на непонятном языке? Отвечает безразличным тоном. Мне становится обидно. Ведь правда — одни правила и ограничения. — Я понял. — Пока ты у меня в кабинете, можешь лепить и рисовать всё что пожелаешь. Я не буду препятствовать и отвлекать. Ну а сейчас я пойду в лабораторию, поработаю. У тебя кровь и мазок взяли? — Да. Об этом никто и никогда не забывает, — всё же не сдерживаюсь и отвечаю с упрёком. — Тэхен, ты же понимаешь, что это всё тебе на пользу. — Да, знаю. Я же послушный мальчик. Несмотря на мои слова, голос предательски дрожит. Отец всё это время смотрит на меня — будто ощупывает каждую мою эмоцию. И, как мне кажется, недовольно хмурит лоб. — Тэхен, я просил контролировать себя. — Разве с тобой я не могу быть тем, кем я есть? — Можешь. Но всё же я попрошу тебя контролировать себя впредь даже со мной. — Хорошо, отец. — Отвечаю бесцветным голосом. Прячу трясущиеся руки в карманы, сжимая от негодования кулаки. — Чаще напоминай себе об этом. Растрепав мои волосы, он ушёл. Я даже не понимаю этот его жест — то ли проявление заботы, то ли дежурная ласка. В общем, неважно. Для меня сейчас важнее то, что я хочу к моему другу Чонгуку. Беру планшет и выхожу за дверь. На моих губах расплывается неугомонная улыбка. У меня есть почти полтора часа свободного времени. Потом — очередная процедура, и я опять превращусь в подопытную лабораторную крысу моего отца. Но пока есть время — мне нужно срочно к Чонгуку. В боксе его нет. Я растерян. Куда же он мог подеваться? Мне же это не приснилось? Ведь так? Подхожу к кровати, где ещё недавно, этой ночью, мы лежали. Беру подушку и втягиваю запах. Подушка пахнет сладким — моим мальчиком. Это радует: значит, не сон. Я иду его искать. На меня не обращают никакого внимания. Хотя чему тут удивляться? Я же лабораторный, и по мне это даже очень видно. Слышу те самые сладковатые нотки — значит, он где-то тут рядом. И я нахожу его. Но картина отнюдь не радует. Чонгук сидит с натянутой улыбкой и смотрит на всех своими огромными напуганными глазами. С ним двое врачей (судя по форме) и молодая элегантная женщина. Наверное, это его мать. Красивая… Подхожу ближе, прячусь, чтобы меня не было видно, и прислушиваюсь, о чём они говорят. Слышу раздражённый голос этой женщины — и почему-то сразу становится не по себе. — Доктор, как понять «ошибки в данном наборе»? У меня был точный список. Мы не заказывали ничего сложного. А в итоге вы мне говорите про какие-то ошибки в ДНК. Что у него они абсолютно другие и что они каким-то странным образом отличаются от биохимии сверхлюдей. Это уму непостижимо! Мы же не люди с Земли, чтобы так ошибаться. Мы же сверхлюди! Вы понимаете весь абсурд? На него не действуют даже подавители. Он как оголённый провод — всё время коротит. Это вызывает кучу проблем нашей семье и дискомфорта. — Мы всё понимаем, госпожа Чон. И вы нас поймите. Бывают непредвиденные обстоятельства. Вам надо было обратиться раньше, когда можно было на раннем этапе эту проблему решить и исправить… или утилизировать. — Я не думала, что это так серьёзно. Всё же вы должны понять: мы семья непростая и не хотим огласки. Будьте так добры, решите эту проблему. И чем быстрее, тем лучше. Я его не заберу, пока вы всё не исправите. Ну, как вы там сказали — упущения? Вот будьте так любезны… Я не стал больше слушать, как мать говорит о своём сыне, как о дефекте, как о сломанной вещи. Было больно даже мне это слышать. Смотрю через щель на Чонгука и просто мысленно прошу: «Только не плачь. Не плачь, пожалуйста. Делай так, как я тебя учил». Невыносимо смотреть в эти большие стеклянные глаза, которые смотрят с болью на мать. Он глотает комья обиды, почти не моргает. Бедный мой друг. Как я его понимаю. — Ну вот, посмотрите на него. Зачем он так на меня смотрит? Опять его глаза наполняются этой странной… слезливой жидкостью. И знаете что, — мать Чонгука тыкает пальцем в сторону врача, — если у него опять начнутся эти перепады, мне с этим что делать? Я в полном замешательстве. Он неуправляемый, вы понимаете? На рукав Чонгука всё же упала одна крупная слеза. Мои глаза непроизвольно наполнились такими же. Было обидно за него. Он обнял себя за плечи, опустил голову и громко шмыгнул. Но на него уже никто не обращал внимания. Было видно, как ему нехорошо и очень страшно. И мне так захотелось его обнять, защитить. Но мне нужно вернуться в кабинет к отцу. Пока я шёл, эта ситуация не покидала меня. Где-то в области груди что-то неумолимо ныло. Я сам не понял, как слепил фигурку. Маленькую миниатюру — незащищённого Чонгука. Я создал для него большие белые крылья, которые огибают его хрупкое тельце. Они будто оберегают его и дарят своё тепло. Я очень постараюсь быть такими же крыльями для него. Я лежу и отсчитываю минуты до того, как потухнет свет. На дежурстве Намджун. В его смену мне много чего позволено. Порой кажется, что он относится ко мне куда лучше, чем мой родной отец. Иду в его кабинет и перед тем, как зайти, заранее делаю сложное лицо. — Намджун, мне плохо. — Тэхен, что болит? — Он смотрит на меня с тревогой, нащупывает пульс, проверяет лоб. — Нет, Намджун. Мне нужно к отцу в кабинет. Пальцы опять болят, и я не могу уснуть. — Тэхен, ты же знаешь, я бы с радостью, но нельзя. — Намджун, я не усну, понимаешь? А значит, завтра я буду очень уставшим, и мои анализы будут плохими. Я уверен, отец будет очень недоволен. И мне опять влетит. Я знаю, что моя манипуляция — беспроигрышный вариант. Намджуна уговорить легче простого. — Ладно, так и быть. — Он зажимает двумя пальцами переносицу (всегда так делает перед тем, как разрешить). — Только на часок и не больше. Посидеть с тобой у меня не получится, я на дежурстве. Так что ты сам потихоньку сделаешь то, что хотел, и после — бегом спать. Понятно? Внутри себя я просто ликую. Всё получилось куда лучше, чем я думал. — Намджун, спасибо! Ты самый лучший! — Восторженно восклицаю, крепко обнимаю, трусь лицом о его плечо и довольно мурлыкаю. — Иди уже, — отцепляет меня, улыбаясь. — И через час зайди ко мне, перед тем как пойдёшь в свой бокс. Мне нужно будет проверить тебя перед сном. — Ладно… — удручённо, но всё же соглашаюсь. Дежурный на меня даже не обращает внимания — Намджун его предупредил. Бегу по лестницам, проношусь быстрее ветра через весь холл. Но иду не в сторону кабинета отца, а сразу направляюсь в противоположную — к Чонгуку. На минуту замираю перед дверью, прислушиваюсь. Оттуда тишина. Может, он спит? Меня это не останавливает. Дёргаю за ручку и чувствую облегчение. Чонгук не спит. Он светит теперь уже его фонариком в потолок. Включает, выключает… — Чонгук? — Тэхен! Чонгук спрыгивает с кровати, бежит ко мне. Фонарик падает на пол. Он цепляется за мои рукава и тянет меня ближе к себе. — Я так долго ждал… уже думал, ты не придёшь. Он обнимает меня робко за плечи, утыкается лицом мне в плечо. Так беззащитно прижимается, обнимает ещё крепче и тихо начинает плакать. — Тише… Тише, малыш. Я тут. Я тебя не брошу. Даже если меня рядом нет. Я не забываю, переживаю за тебя. Ты не один. Нас двое. — Тэхен, что такое — «переживаю»? — спрашивает сквозь всхлип. — Это когда я думаю о тебе — и внутри появляется желание позаботиться. — Тэхен, мне всё равно непонятно. Но я чувствую, что эти слова очень хорошие. Он берёт мою ладонь и прикладывает к своему сердцу, чтобы я почувствовал, как оно бьётся. — Мне тут, внутри, так приятно, когда ты рядом. Чувствуешь? — Чувствую, — улыбаюсь я. — Оно никогда так не билось. — Гуки, мой маленький друг, — восклицаю я с радостью. Моё сердце в ответ тоже начинает разгоняться, разливая по венам тепло, отдаваясь пульсацией в самые кончики пальцев, которые ощущают чужое, но уже такое родное сердце. — Я приходил к тебе. И видел твою мать. Это печально, Чонгук. Я же просил тебя: никогда не показывай своих слёз. Веди себя так, будто ты и твои чувства — за стеной. Пусть они никогда не увидят тебя настоящего. Это тебя спасёт в будущем. Будь как все. Нет, не так. Покажи, что ты как все. Потому что ты не сможешь быть как они по-настоящему — это не исправить. Такие мы с тобой. Другие. — Хорошо. Я очень буду стараться, Тэ-хен. — Молодец, малыш, так держать, — бодро отвечаю я. — Хватит грустить. — Вытираю его слёзы. — У меня немного времени. Я принёс для нас виртуальные очки, и мы сейчас сможем поиграть. Час пролетел как мгновение. Мы так и не притронулись к очкам — они остались забытыми на стуле. Мы всё никак не могли наговориться. Говорили и говорили, перебивая друг друга, а после смеялись. Нам катастрофически не хватало времени. — Мне пора, Гуки. Я завтра постараюсь прийти и остаться подольше. — Тэхен-а, я буду скучать. Новое выученное слово Чонгука. И кажется, он даже понимает его. — А я уже скучаю. Я был не то чтобы рад — я был счастлив. И вернулся, конечно, с опозданием. Намджун даже не заметил — опять заработался. Он проверил мои показатели и серьёзным взглядом посмотрел на меня. — Что-то случилось, Тэхен? — Нет. Ничего. — Оно и видно, — хмыкнул, улыбнувшись, Намджун. — Давно я тебя таким не видел. — Я рад, что я смог сделать то, что хотел. И моим пальцам стало намного легче. Пальцам, конечно, не стало легче. Но это не столь важно. Чонгук — в приоритете, всё остальное подождёт. Мне всё равно, что пальцы будут ныть — пусть хоть всю ночь, я потерплю. Всё ради него вытерплю. Дни пролетали незаметно. Я просто перестал их замечать и отсчитывать дни до дома. Отец удивлялся моему настроению и моим результатам. Всё чаще хмурился. А я ничего не мог поделать — мне было сложно себя сдерживать. Я фонтанировал счастьем и ждал каждую ночь как смысл всей своей жизни. Мне самому не верилось, как у меня получается так незаметно пробираться к Чонгуку. Мы играли, рисовали, много и подолгу говорили. Я принёс ему пару своих фигурок. Подарил канарейку на ветке и печального Гука в маленькой миниатюре. Они, по моему мнению, самые лучшие из всего, что я лепил, вырезал и делал. И конечно, они ему очень понравились. Ещё бы… Они — моё творение. Часть меня. Но недолго длилась моя радость. Есть у землян такое выражение: «хорошего бывает мало». И этот урок я тоже усвоил. Смело забегаю в его бокс. — Чонгук, я пришёл! Прыгаю на кровать, обнимаю. Загорается свет. На стуле сидит врач — тот самый, что тогда разговаривал с его мамой. — И как давно ты сюда приходишь? В его голосе — стальные нотки. А я только и могу, что открывать и закрывать рот, как рыба. Мозг не выдаёт ничего путного. Чонгук смотрит испуганно — то на меня, то на врача. Его глаза наполняются слезами. Он, как и я, понимает: это конец. Мы, возможно, больше никогда не увидимся. «Только не плачь», — мысленно прошу я. А у самого слёзы предательски скапливаются в глазах. «Только не отнимайте у меня моего друга». Безмолвно молю. Мой внутренний голос кричит, раздирая глотку: «Только не забирайте его у меня! Только не его!» Смотрю на Чонгука — на его трясущуюся нижнюю губу. И спокойным голосом, почти шёпотом: — Всё хорошо. Не плачь. Опускаю ноги на пол. Стараюсь вести себя как обычно — сдержанно. Но пальцы трясутся. Ком в горле растёт, и его очень трудно сглатывать. — Я сделал что-то недопустимое? — спрашиваю равнодушно, как учил меня отец. Смотрю прямо, не отвожу взгляда — будто ничего страшного на самом деле не происходит. Просто маленькое недоразумение. Небольшой пустяк. — Мне было скучно, и я случайно встретил Чонгука. Решил, что нам будет интереснее вдвоём. Мы подружились. Вы слышали, что дети могут шалить и даже иногда играть вместе? Это развивает. В моём голосе почти слышен упрёк и надменность. Врач, который знал меня (но я его — нет), крутит в руках фигурки, что я подарил. Он очень странно смотрит — то на них, то на меня. — Ты же сын Сынгу? — Да, я сын Сынгу, — безапелляционно. — Очень курьёзно, — хмыкает врач. Мне непонятен его посыл. Но одно я понимаю точно: сейчас происходит что-то очень серьёзное. — Это твоё? — показывает на миниатюру Чонгука. — Да. — Киваю. Нет смысла отрицать. — Хм. Очередное непонятное хмыканье. Врач подходит ко мне, берёт за подбородок, приподнимает моё лицо. — Ты не выглядишь как сверхчеловек. Очень странная внешность. И эти глаза… Да ты же биологический урод. Вы похожи с ним, — указывает в сторону Чонгука. Для меня это удивление. Я знал, что я другой. Но чтобы даже внешне — другой? Какой-то там урод? Было очень неприятно слышать. Доктор растягивает свою улыбку как тетиву — фальшиво, готовую пустить стрелу. — Вам больше нельзя видеться. Я вам строго запрещаю. Ты плохо на него влияешь — его состояние только ухудшается. И ты, как оказалось, тому причина. Этого я боялся больше всего. В этот момент мне становится совсем нехорошо. Очень плохо. Даже можно сказать — физически больно. Коленки подгибаются, но я держусь. Мне надо быть смелым и сильным. Но я не могу. Внутри что-то неумолимо ломается. Хруст. Треск. Слёзы градом катятся из глаз. Смотрю затравленно на Чонгука. Его лицо — как чувство боли. Его крик оглушает. Мне так больно. Мой Гуки так сильно кричит. — Нет!!! Вы не можете!!! Нет!!! Я не хочу!!! Только не его!!! Пожалуйста, не забирайте его у меня!!! Прошу вас! Я сделаю всё, что вы скажете… Врач подбегает. Прижимает его к кровати. Что-то достаёт из кармана. Вкалывает ему с сильным замахом в ногу. Руки Чонгука молотят — куда только попадают. Мой бедный Гуки сопротивляется как может. Я падаю на колени. Тихо скулю. Мне так больно… Так больно… Проснулся я уже в своём боксе. К моей руке подключён мной ненавистный аппарат. Смотрю на монитор — пульс стабильный. Воспоминания вторгаются в память поступательно. Не могу всё сразу вспомнить — что же со мной произошло? Дыхание углубляется. Сердце учащается. Я больше так не могу. Они не лечат — они калечат невинные детские души. Я здесь — подопытный. Аппарат начинает сигналить, издавая неприятные звуки. Ко мне забегает Намджун. Сразу видно — не спал. Под глазами тёмные круги. Интересно, опять из-за меня? — Тэхен, как ты? Где болит? Покажи мне, кроха. Я начинаю поскуливать и плакать. — Болит… — Где болит? — Тут болит, — показываю на область солнечного сплетения. — Очень больно тут. Намджун, помоги мне? Начинаю захлёбываться в рыданиях, метаться, вырывать трубки из рук, вопить: — Я подопытный! Я не такой, как все! Я урод! Отпустите меня к нему! Вокруг что-то происходит — я мало что понимаю. Всё ходуном. Трясёт. С потолка что-то сыплется, что-то падает, что-то разбивается. В глазах темнеет. Намджун что-то вкалывает. Внутри — как будто что-то рвётся. Это даже физически чувствуется. Очень больно. Веки тяжелеют. Но прежде чем провалиться в забытьё, я цепляюсь за смех… Смех. Такой звонкий, как колокольчики на ветру. Смех моего Гуки. А вот и он. Я его вижу. Красивый. Улыбается, мой чудесный мальчик. Тянет ко мне свои ручки. Просит его обнять. Его запах. Невероятный. И я наконец-то понял, чем он пах. Этот запах — сладких груш. Удивительно — ведь я их так люблю. — Тэхен?.. — зовёт меня мой мальчик. — Тэхен, не забывай меня… А я проваливаюсь. Всё дальше — в бездну. В бездну его больших тёмных глаз. И я знаю: больше из этой бездны мне не выбраться.